Клод Луи-Комбе: вечный возвращенец
Иллюстрация: Шари Санто
16 мая 2017

Несостоявшийся священник, Эдип с мальчишества, приверженец онирической и глубоко религиозной прозы, чуть ли не последний французский модернист Клод Луи-Комбе в прошлом году впервые был представлен на русском языке хрестоматийным сборником — романами «Вонзайся, чёрный терновник», «Пробел», «Книга Сына» и рядом эссе и увертюр.

Находясь на периферии французской литературы, Клод Луи-Комбе тем не менее является одним из наиболее значимых писателей своей страны. Это подтверждает то, что большинство его работ публиковалось в престижных издательствах Galile, Fata Morgana, Flammarion и Jos Corti, хоть и небольшим тиражом. Французскому читателю он известен прежде всего за частое сравнение критиками с такими столпами, как Пьер Клоссовски, Жорж Батай, Жульен Грак и Бернар Ноэль, а так же, как переводчик Анаис Нин и Эрика Эриксона. Но в ещё большей степени интересно обтёсывание на протяжении почти полувека писательской деятельности одних и тех же тем — исследования материнского чрева, психологического гермафродитизма и мученического раскаяния.

Белизна и пустотность мира и кризис веры так пугают Луи-Комбе, что посредством письма, рефлексий и сновидений он пытается вернуться в материнское начало несколько рискованным методом. Навязчивое желание вновь стать «возвращенцем», «приблизиться к чему-то, способному напомнить изначальный рай», найти оплот инфантильного существования в лжеснах матери — вот повторяющиеся с маниакальным рвением фантазмы автора.

Например, в «Книге Сына» ребёнок грезит о том, что «… за продвижением уда последует всё его тело … войдёт, погрузится, встанет на путь тьмы, сладости и утраты, который приведёт его к центру и началу». А в «Вонзайся, чёрный терновник» — мифобиографии (жанр изобретён писателем) австрийского поэта Георга Тракля — любовницей героя становится сестра, по сути, двойник матери. Помимо преступлений плоти, инцест — не только попытка «раскрыть врата пола», вернуться в «женственное райское чрево», но и постижение мистического опыта.

Инцестуальность в мифопоэтике Луи-Комбе имеет и другой аспект. Это упование на андрогинный абсолют — до дихотомии, разделения. Ностальгия по мифическому существу вне пола. Так синтез женщины и подрастающего мужчины, Матери и Сына, «…образуют изумительно замкнутый и абсолютно нетленный венчик вечности».

Однако оптика всех произведений неизбежно смещается: из Богини, святой, предмета обожания Мать превращается в средоточие кровосмешения, падения, распада. За манящим желанием ласки и обладания всегда кроется губительный жест хищнической Матери. За попытками приблизиться к «несказанной нежности стен» материнского чрева неминуемо следует крах. Как верно подметил переводчик Виктор Лапицкий, боль и сладость по-французски отличаются всего одной буквой — douleur / douceur.

Несколько особняком стоит роман «Пробел» — некий эсхатологический триллер о развоплощении тела и души, размышления о том, терпит ли реальность пустоту. Однако и он, хоть и в меньшей степени, отсылает нас к заиндевевшему небытию, предвосхищению всякого начинания — то ли бог, то ли лоно единственной.

Сборник также представлен рядом эссе. Особенно примечательно о женственности письма и, конкретно, французского языка — ещё одна попытка проникнуть в сердцевину пола. А также очерки об осмыслении текста посредством текста, автометатекстуальный опыт в духе Джона Барта.

Будь то явь, кошмар или онирическая эйфория образ Матери просачивается из пространства бессознательного, из колодца архетипических конструкций. Луи-Комбе в нескольких интервью подчёркивает свою приверженность психоанализу, штудирование фрейдистских и юнгианских учений. Сновидение для писателя — место встречи с мифом.

Вся проза полностью автобиографична и берёт начало в самых глубоких и потаённых корнях детства. После смерти отца Клода Луи-Комбе Люсьена от туберкулёза в 1937 году (в произведениях автора практически полностью отсутствует его фигура, как отсутствовал в жизни конкурент для Эдипа) мать покидает сына и его старшую сестру. Забота о детях переходят бабушке по материнской линии (в триптихе «Матери» он называет её «старой матерью»). В «Книге Сына» автор делает несколько намёков о легкомысленном и неприемлемом образе жизни матери, именно поэтому она — губительница и совратительница. Разрыв с главной для ребёнка фигурой, холодная отстранённость привела к её демонизации и инфернальности.

Свои ответы Луи-Комбе ищет в Матери всех матерей, главенствующей над ночью, мраком и бессознательным. Для автора возможность познания её сущности принципиально трансцендентна.

Magna Mater не поддаётся бытовым зарисовкам. На портрет матери реальной писатель позволяет взглянуть лишь однажды. В книге «Подспорье мифа» впервые проступают индивидуальные черты в первую очередь предельно плотской и земной матери и лишь потом как демонической сущности в сфере бессознательного.

События, произошедшие в 1937 году, даже сейчас призывают уже пожилого писателя рефлексировать и обрабатывать травму памяти посредством литературы. Об этом говорит регулярное возвращение писателя к главенствующей теме его произведений: как ранние — «Цеце» (1972), «Воспоминания рта» (1977), так и более поздние — «Матери» (1996), «Сфера матерей» (2009).

Ещё один аспект — религиозность. Будучи восемнадцатилетним, Луи-Комбе вступает в семинарию Отцов Святого Духа, дабы смирить стенания и желания плоти. Писатель также признаётся, что пошёл в священники, чтобы спасти душу своей матери, совершить своеобразный откуп. Однако в сортире молодой семинарист тайно читал работы Сартра, а Ницше называл любовью с первого взгляда (предположительно, нашего героя сразил тезис о смерти бога). По истечению трёх лет служения Луи-Комбе отказывается от рясы, от не откликающегося пробела, отсутствия, именуемого богом.

Автор и его персонажи в попытках упразднить телесные потуги рано или поздно из кельи окунаются в сулящую смерть распущенность. Так в рассказе «Madeleine au sang» монахиня распятием разрывает плеву, чтобы после истечь кровью, а в «Passion de Maure et Timothe», истории, происходящей во времена правления Диоклетиана, двое любовников распяты обнажёнными лицом друг к другу — прекрасные мученики, споткнувшиеся об плоть.

Рассказывая о Луи-Комбе невозможно быть несерьёзным. Над ним тяжело иронизировать и просветы в его прозе искать тоже тяжело. Речь идёт о неудобоваримой, порою слишком витиеватой и медоточивой прозе с онтологическими наслоениями, привкусом саспенса и неминуемой погибели. Редкое, убывающее письмо, граничащее с исповедальной поэзией. Невзирая на буйные интонации, приступы желания и идущего за ним грехопадения, это очень тихая, почти шепчущая и безликая проза, соотносимая разве что с молитвой. Знает ли то, что мы называем богом / богиней лицо своего молящегося? Отвечает ли оно нам? После прочтения язык не поворачивается сказать, что да.

Иллюстрация

ДОБАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

comments powered by HyperComments

Больше?

Не такие, как все

Лиза Меламед
«Кэрол» — лесбийский ярлык банального сюжета и торжество андрогинности Кейт Бланшетт

Блатная песня в СССР: по женскому бараку — отбой

Роман Навескин
Лагерные песни в исполнении прекрасных женщин, которые не имеют к блатной жизни никакого отношения

«Джус! Джус!»: карманный словарь покойника

Роман Навескин
Роман Навескин слушает белый шум и послания мёртвых на старых плёнках

Опиум для народа: новый альбом Tool уже в iTunes

Роман Навескин
Вышел пятый студийный альбом метал-группы Tool, который мы ждали десять лет

Считалочка лорда смерти

Роман Навескин
«Аудиошок» изучил историю и музыку тоталитарной секты воинствующих буддистов «Аум Синрикё», которые собирались стереть жизнь с лица Земли

Джексон Си Фрэнк: юдоль скорби

Роман Навескин
О чём пели барды 60-х, как Ник Дрейк повлиял на Александра Башлачёва и почему Фрэнк умер к лучшему