Назад в постмодерн II
Иллюстрация: Bojemoi!
02 ноября 2016

Сеть книжных лавок «Додо» принялась за новый издательский проект «Скрытое золото ХХ века», который разрушит языковой барьер и в 2017 году выпустит на русскую почву трёх американцев, двух британцев и одного ирландца. Куратор проекта Максим Немцов (редактор, переводчик-американист, благодаря которому в нашей стране увидели свет тексты Керуака, Буковски, Пинчона, Бротигана, Сэлинджера и других) прочитал лекцию о том, какая первоклассная англоязычная литература нам пока что ещё неизвестна и в чём особенности книг, которые станут классикой в XXI веке. Публикуем текст по материалам второй части его лекции, из которого вы узнаете, кто такие Уильям Гэддис, Доналд Бартелми, Ричард Бротиган — и другие выдающиеся постмодернисты. 

Уильям Гэддис

Уильям Гэддис — автор в России совершенно неизвестный. Он родился в 1922 году, а скончался в 1998 — и сам факт того, что жизнь его уложилась в большую часть ХХ века, делает его современником писателей-битников. Битники — это Джек Керуак, Уильям Берроуз, Гинзберг, Ферлингетти, Гэри Снайдер и другие — писатели и поэты совершенно разные. Битники — это не секта, не школа и даже не группа. Вообще битниками битников назвал журналист Херб Коэн в «San Francisco Chronicle», и название зацепилось. Битничество — это скорее сдвиг всей парадигмы сознания, вызванный в том числе Второй мировой войной. Это поколение как раз вошло в сознательный возраст — и старалось всячески выдернуть себя из опостылевшего «американского образа жизни». По текстам Гэддиса как раз хорошо видно, как именно они пытались порвать с этим образом жизни. На фоне битников Гэддиса рассматривать очень интересно. Гэддис в битниковской вселенной — фоновый персонаж, иногда проскакивающий у того же Керуака в числе мелких ролей, даже иногда без слов, своеобразный статист из массовки. Но если присмотреться к его жизни и почитать его письма, которые он все сороковые годы писал своей матери, то о битниках и о складе мышления поколения тогда ещё молодых двадцати-тридцатилетних писателей можно узнать гораздо больше, чем из романов самого Керуака.

Гэддис по своей судьбе очень похож на Джека Керуака, но Гэддиса битником никто никогда не считал. И с точки зрения его соответствия битнической парадигме на него интересно взглянуть, как было бы интересно взглянуть на многих писателей, которые были современниками битников и так или иначе с ними взаимодействовали: либо отталкивались, либо существовали параллельно — что в случае американской литературы можно называть «медленным взаимодействием». Томас Пинчон тоже никогда не был битником, но если перечесть его первый роман «V.», то мы понимаем, что в главах, посвящённых «Цельной больной шайке», он яростно битников пародирует, при этом очень хорошо изнутри зная их стиль жизни и менталитет. Кстати, с Пинчоном Гэддис, несмотря на то, что существует некоторая легенда, будто они встречались и совместно выпивали где-то в Лонг-Айленде, не встречался.

Одиссея Гэддиса — скитания по Северной и Южной Америке. Он всё время переписывался с мамой, бесконечно просил прислать какие-то вещи, заметки, книги — и всё это время до публикации своего первого романа он как одержимый работал, стараясь сказать своё слово. Он действительно вёл вполне битнический образ жизни, но только в своём доминирующем модусе высказывания был более дисциплинирован. Но вместе с тем проза его очень музыкальна: хаос и энтропию он запечатлевал едва ли не убедительнее Керуака и примерно так же хорошо, как Пинчон. Когда стали выходить его романы, он уже вёл вполне оседлую, писательскую жизнь. Его литературным идеалом был Илья Ильич Обломов, и он как-то довольно успешно этот идеал старался реализовать. Но вот малоизвестный факт: несмотря на то, что он уже гораздо меньше ездил, в середине 80-х Гэддис приехал в СССР вместе с группой писателей. Есть его фотографии из Питера и на Красной площади, но тогда никто не знал, кто это такой. Были у него и финансовые трудности, он работал техническим писателем, выполнял какие-то корпоративные заказы, потом работал на Информационное агентство США — пропагандистскую организацию при Госдепе, в которой я и сам имел счастье несколько лет проработать. Его не понимала критика, не принимала публика, издатели саботировали. Всё было как всегда. Жёны, дети, друзья. Пил, конечно.

Алкоголизм — это освящённая десятилетиями традиция американских писателей: мало кто из них не пил — что, видимо, служит показателем того, что было им непросто.

В 1955 году вышел его первый роман «The Recognitions» — существуют версии в толковании названия: его переводят либо как «Узнавания», либо как «Распознавания» (к которому я лично больше склоняюсь). Это, как говорят, последний роман модернизма. Он детален, очень неспешен, вязок. В нём есть эпизоды захватывающей красоты и музыкальности и диалоги, которые не дают забыть, насколько сегодня обесценилось слово. Роман напоминает всё сразу, весь корпус англоязычной литературы: это и Генри Джеймс, и Теодор Драйзер, и Джозеф Конрад, и Ричард Олдингтон — это энциклопедия романного жанра конца ХIХ — начала ХХ века с выходами в Джойса. Это жонглирование тяжёлыми пластами романной породы, роман такой мощи и силы, что с ним не поспоришь. «Распознавания» повествует о средневековом по складу мышления художнике, который оказался заброшен в броуновское движение ХХ века, очень меленькое, в микрон толщиной, абсолютно искусственное и претенциозное. По мере наблюдений за тем, как главный герой и весь сопутствующий актёрский состав взаимодействуют друг с другом, о ХХ веке можно узнать больше, чем из учебников по истории. И всё это знание не будет утешительно и в том, что касается искусства или политики или господствующих нравов. Этот хаос, который создаёт Гэддис, довольно бессмысленный, на первый взгляд, — физически трудно воспринимать. В романе как бы тонешь, задыхаясь, потому что на тебя наваливается и удушает разрозненная мозаика фактов, клочьев, заплат. Фоном всей этой какофонии проходит, как Гэддис его называет, небритый мужчина (который может быть Хемингуэем) — есть там такой загадочный персонаж, и никто не знает, кто это и что автор имел в виду. Этому хаосу противостоят догмы религиозного (не обязательно католического, хотя там в первую очередь речь идёт о католиках) мистицизма — и те же самые фальшь и подделка, с которыми наш художник пытается как-то взаимодействовать и в итоге оказывается вынужденным их создавать: не может не создавать подделки. А подделка как жанр искусства, по словам автора, существовала со времён древнего Рима — и в этом нет ни утешения, ни спасения. В итоге мы все окажемся в дурдоме. Неизвестно, в какой стране. Одетые в матросский костюмчик семилетнего мальчика. Под руинами церкви. И всё потому, что мы не озаботились выучить ни одного языка, кроме своего родного. Этот конец — один из самых пронзительных в моей читательской практике и в американской литературе в целом. От него становится настолько страшно, что это вселяет веру в жизнь. Он исполнен такого высокого гуманистического пафоса, что начинаешь верить в лучшее несмотря на восемьсот страниц романа, по ходу которых нам пытались доказать обратное.

В 1975 году вышел его второй роман «J R»: как видите, прошло двадцать лет, писатель небыстрый. Это история эдакого чудо-мальчика, который нашёл способ разбогатеть, — история американской мечты. Понятно, что после прощания с XIX веком в «Распознаваниях», прощания с методами модернистского романа — начались разборки с веком ХХ, которые придётся решать иначе, потому что из всей романной энциклопедии, которая была представлена в первом романе, двигаться куда-то довольно затруднительно: она всеобъемлюща.  

Один из признаков постмодернизма — это в частности энциклопедический роман.

А «Распознавания» был одним из ключевых энциклопедических романов ХХ века и наследовал традиции «Улисса» Джойса. Для второго романа необходимы были другие методы, и Гэддис пошёл по пути ещё более сильного членения и дробления смыслов. «Дж Р» — роман в неатрибутированных диалогах. Не передать словами, до чего сложно это читать. Диалог выступает основным двигателем сюжета, но мы не понимаем, кто кому что говорит, первые страниц сто. Дальше становится проще. «Распознавания» были построены как многофигурное полотно Босха, которое постепенно перерастало в комикс. «Дж Р» и сопутствующий ему роман, вышедший в 1994 году, который называется «A Frolic of His Own», — два романа, написанные в одном методе — пистолеты у виска читателя (оба стреляют). «Дж Р» — это коллаж Раушенберга, который склеен в ленту Мёбиуса, нескончаемый и всякий раз новый.

 В 1985 году, через десять лет после второго романа, выходит третий, очень маленький, который я рекомендую всем. Может быть, с него бы и стоило начинать чтение — «Плотницкая готика». Эта книга — спуск в ад в вихре мусора. Она требует неотрывного чтения, впрочем, его можно прочесть за несколько часов, потому что иначе воздействие стушёвывается. Это камерный роман, действие происходит в доме, который выстроен в стиле плотницкой готики. Интересно внимание Гэддиса к мусору американской жизни. Этот роман чем-то похож на выходивший на русском языке роман Дона Делилло «Белый шум», который собираются экранизировать. Внимание к мусору создаёт комический эффект, но это также и перчатка, которую автор бросает читателю, потому что взаимодействовать с этим достаточно сложно. Его текстам невозможно сострадать, и они полны отчуждения. По сравнению с Делилло у Гэддиса меньше литературных фильтров и он не пишет свой текст линейно, а делает коллаж из найденного мусора, ничем не украшая его. В романе фигурирует Африка ХХ века: довольно точная параллель с тем, что в последние годы происходило между Российской Федерацией и Украиной — провидческая сила постмодернистского письма! У Гэддиса оболваненное население пытается выжить и справиться с натиском обезьян, по обе стороны вооружённых ракетными комплексами. Гэддис по этому поводу отчеканил прекрасную формулировку: глупость — это сознательно культивируемое невежество. И весь роман невежество лечится, а глупость нет — и это знание нас, конечно, никак не утешает.

Последняя повесть «Agapē Agape» была завершена незадолго до его кончины и опубликована в 2002 году. Эта маленькая повесть — завещание Гэддиса. В ней разлагающийся человек, смертельно больной и знающий об этом, в разлагающемся мире разговаривает на равных с мёртвыми белыми мужчинами — так часто называют американских писателей (как это было у Сола Беллоу в «Герцоге), составляющих корпус американской литературы. И, как и другой постмодернистский американский писатель Николсон керкер, он залипает на неважных причудливых мелочах, он говорит всем, кто желает его слушать, что он думает о нас — о толпе. Он совершенно не стесняется в выражениях: это его предсмертный монолог.

Автору перед смертью нечего терять: весь мир — его песочница, он рассыпается в ней, как песок, в это время рассыпается цивилизация, культура и всё вокруг.

И в своём состоянии крайней ворчливости он ярится на приход неизбежной энтропии и неистовствует, насколько хватит сил, — и будет продолжать, пока сможет с нами этим текстом говорить. Симпатичное состояние, хотя такое только с возрастом может нравиться, наверное.

Его персонаж — прекрасный Дон Кихот, который не смирился на смертном одре. С мельницами он сражается единственным оружием, что у него осталось, — не копьём, а словом, ещё более призрачным (особенно в контексте того, что рассыпается не только весь мир, но и высокое искусство, культура, отмирает уникально человеческое). Читая этот текст, мы проникаемся жалостью по поводу невосполнимости утраты каждого конкретного творческого акта. Это удивительное состояние! Мы начинаем жалеть о том, что не присутствовали при каждом акте творения. И когда мы с этим знанием смиряемся и понимаем, закрыв книжку, что нам с этим знанием жить дальше, то обретаем какую-то мудрость.

Эта повесть только что вышла на украинском языке, поэтому, может быть, она выйдет и на русском.

Доналд Бартелми

Бартелми — писатель, автор четырёх романов, одной детской книжки, некоторых текстов короткой — или внезапной — прозы. Прожил он недолго, всего пятьдесят восемь лет. Доналд Бартелми родом из южного штата Техас, сын довольно известного архитектора-модерниста, создавшего множество зданий в Остине и Далласе, преподавателя. Несмотря на подозрения, которые могут возникнуть при прочтении романа Бартелми «Мёртвый отец», у него с отцом отношения были вполне хорошие, хотя и непростые.

Автор он тихий и незаметный, но прекрасной силы и большого писательского мужества. Когда его однажды спросили, как он относится к критике в свой адрес, он ответил: 

«Я думаю, критикам просто хочется, чтобы я ушёл и прекратил заниматься тем, чем занимаюсь», — но он никуда не ушёл.

В начале 60-х, когда ещё не настал пик его популярности, он очень много размышлял о природе критического и читательского пренебрежения — и считал его полезным. Он говорил, что одна из традиционных обязанностей публики — пренебрегать художниками, писателями и вообще творцами. Так из них создаётся голодная оппозиция и вместе с тем — возможность критиковать культуру. Было бы странно ожидать (и он прекрасно это понимал), что к человеку, который в литературе подрывает традиционные методы письма и вообще традиционную литературу в целом, будет хорошо относиться критический истеблишмент. То было время, когда в американской литературе появились новые реалисты, в частности, Реймонд Карвер, новые журналисты, как Том Вульф, или вовсе новые классики вроде Нормана Мейлера. Бартелми был неопределим и неуловим для критики (хотя за годы он всё-таки снискал себе популярность и финансовое благополучие). Американский мейнстрим в 60-е годы занимался соглашательством: писатели работали в согласии с некоторым литературным ревизионизмом. Они пытались не замечать социальных, политических и культурных потрясений того времени. Они держались в узких канонах бытописания — и ни Вьетнам, ни сексуальную революцию, ни движение за гражданские права и права женщин, ни всплеск абстрактного искусства критическая школа как бы не замечала. Если сравнить критику Бартелми, Бротигана и битников, любые попытки ставить под сомнение авторитет в то время, будь то авторитет власти, традиции, языковой нормы, старательно замалчивались. Подрывные элементы во всех этих течениях искусства могли быть достаточно громкими, но для литературно-критических устоев их не существовало. Бартелми не был особо громким: он тихо работал с языком, сидя между Техасом и Вашингтоном. Цель его была при этом вполне подрывная: освободить его от диктата правил, освежить его, очистить от политического — не дать ему стать коммерческим. Он любил цитировать своего преподавателя философии Мориса Нейтансона, который говорил, что ошибкой было бы считать литературу кладбищем мёртвых систем. Именно по этой причине самый известный текст Бартелми (неизвестный до сих пор в русскоязычном пространстве) — роман «Мёртвый отец», который был издан в 1975 году, посвящён в первую очередь мёртвым системам.

Это классический, хрестоматийный постмодернистский роман. Бартелми в своих текстах применил практически все специфические приёмы художественного метода постмодернистов. «Мёртвого отца» можно разобрать на цитаты, которыми удастся подтвердить любое положение американского постмодернизма. Как будто Бартелми написал этот роман для того, чтобы он вошёл во все учебники литературы ХХ века. Но, тем не менее, несмотря на библиотеку диссертаций, статей и книг, которые написаны об этом романе, он понятнее не стал. Те архетипы, с которыми Бартелми в нём работает, предполагают множество трактовок. В первую очередь Бартелми в нём переосмысляет традицию модернизма. Особенно забавно он читается на фоне романа Уильяма Фолкнера «Когда я умирала», хорошо знакомого русскоязычному читателю. Фолкнеровская мамочка, которая помирает и никак помереть не может, у Бартелми фигурирует одиноким всадником на горизонте, который приближается к героям романа всего один раз. Сопоставлять эти два текста довольно забавно, получается интересный интертекстуальный диалог, и их даже имеет смысл читать параллельно. Роман вдохновлен Джойсом, «Финнеганом» в большей степени. Одновременно это иллюстрация к «Тотему и табу» Зигмунда Фрейда. Одновременно — оммаж Сэмюэлю Беккету и диалогам его персонажей. Один список литературных влияний Бартелми, в которых он сам признавался, занимает несколько станиц: от Франсуа Рабле и фон Клейста до Сабатини, Кафки, Фланна О’Брайена и того же Пинчона. Бартелми говорил, что писатель становится писателем, выбирая себе отцов. Он говорил, что  поначалу думал, будто дальше Хемингуэя в писательство зайти невозможно:

«Тогда я даже не знал о существовании фон Клейста. Я ничего не знал о Кафке. А как же можно писать, даже не зная того, что был такой Кафка?».

Читая всё больше, говорил Бартелми, набираешь себе таким образом всё больше и больше отцов: «И призвав отцов двадцать-тридцать, возможно, рождаешься сам».

Мёртвые отцы и мёртвые системы — то, из чего состоит тот роман, который мы вам предложим в нашей серии «Скрытое золото ХХ века». Системы введены в нём даже не линейно, а пунктирно. Стилистический диапазон — от Библии до Гертруды Стайн. Две персонажицы этого романа, Джулия и Эмма, ведут свои знаменитые диалоги, сотканные из клише, расхожих фраз, подслушанных ситуаций, — бессвязные только на первый взгляд. Из них ткётся полотно непонимания, которое Бартелми одновременно осмеивает, критикует — и восхищается им как тканью того мира, который его окружает. Есть данные, что Бартелми собирался в начале 60-х годов написать роман о Гертруде Стайн, но потом бросил этот проект — однако возможно, что эти диалоги взяты оттуда. Эти две женские фигуры, Джули и Эмма, практически родные сёстры Сильвии Плат — трагической британской поэтессы, у которой были очень сложные взаимоотношения со своим отцом. В этом романе Бартелми разбирается с архетипическими отношениями отца и сына, как Кафка в своём письме к отцу мучительно разбирался со своими личными отношениями — и из этого получилась великая литература. Бартелми же делает это сознательно и обобщает личное до мифа и архетипа. В романе есть картинка, которая показывает нам схему перемещения огромной фигуры мёртвого отца, которого девятнадцать человек тянут куда-то на тросе. Эта схема — не только отображение сюжета, но и кусок метафикции, графический иероглиф романа. Основное же остаётся за диалогами, за кадром, между строк.

«Мёртвый отец» — композитный миф. Это и реальная фигура реального папы, но это и любой диктатор любой страны (роман начинается с некоторой преамбулы, за которой явно виднеются Красная площадь и Мавзолей), это и абстрактная идея, за которую идут на смерть, и, наконец, это структура и норма самого языка.

Французские философы недаром обнаружили в этом романе свою излюбленную тему, а американские критики — повод для идеологической войны.

Но в первую очередь это очень красивый текст, которым можно наслаждаться, над которым можно хохотать, в котором повествование движется среди прямой речи и театральных ремарок, гипертрофированных до полного неузнавания. В нём Бартелми впервые ввёл так называемые «беспозвоночные фразы» — это его фирменные фразы, которые никак не могут закончиться. Фразы со сломанной спиной. Сам Бартелми говорил, что он ищет особого сорта фразу: быть может, скорее неуклюжую, чем красивую. Я завидую, что вам только предстоит его читать.

Главное при чтении Бартелми — не дремать по ходу и быть готовым к неожиданностям. Как писатель он стремился к эстетике неопределённости, как он это называл, «к необходимой непонятности», а главным принципом его творчества, как теперь уже ясно, были известное слово Беккета о неудаче: «Fail. Fail again. Fail better». Собственные неудачи Бартелми становились от работы к работе всё лучше и лучше, и он сам писал, что

искусство трудно не потому, что оно желает быть трудным, — а потому, что оно желает быть искусством.

У него вообще было, кстати сказать, занимательное убеждение, что книги должны продаваться, как картины: каждой — по одной и за миллион долларов.

Ричард Бротиган

Ричард Бротиган всю жизнь сознательно подчёркнуто отказывался от того, чтобы его называли битником. Да, он застал сан-францисский ренессанс: приехал в Сан-Франциско в 1955, а ренессанс как раз случился в 1956. Его группируют как младшего битника, но он сам себя битником не считал. Бротигану в русскоязычном пространстве повезло: он издан практически весь. По крайней мере, практически вся его проза издана. Не издано только то, что потеряно или не издавалось в оригинале, а также не издано ничего из его поэзии. Повезло нам с тем, что у Бротигана в издательских кругах появился защитник и верный рыцарь — Александр Гузман из издательства «Азбука». Нам удалось, собрав силы нескольких переводчиков и редакторов, издать практически всего Бротигана — кроме одного романа, которым мы теперь и завершим публикацию Бротигана: «Уиллард и его кегельбанные призы».

Бротиган в первую очередь был поэтом, заметной фигурой поэтического ренессанса Сан-Франциско. Кен Кизи называл его «американским Басё», потому что Бротиган — один за немногих в американской литературе (за исключением разве что Гэри Снайдера), который с силой и достоверностью внедрил в западные повествовательные техники японскую эстетику и менталитет. Видимо, по складу характера он и сам был немного японцем, потому что японскую литературу он открыл для себя значительно позже того, как начал писать. Бротиган признавал влияние на себя японского жанра я-романа (или эго-романа). Этот термин возник в 1920-е годы: им в Японии определялись очень личные автобиографические наброски, которыми клика писателей обменивалась и которые писались ими исключительно друг для друга, для собратьев по цеху. К концу эпохи Мэйдзи (это первое десятилетие ХХ века) жанр я-романа обрёл популярность и вышел за рамки цехового круга. Самым известным в России произведением в этом жанре был роман Нацумэ Сосэки «Ваш покорный слуга кот» 1905 года. Одним из переводчиков его на русский зык был Аркадий Стругацкий. В 50-х годах этот жанр возродился, так как Япония изживала травмы Второй мировой войны, травму поражения, она прощалась с мечтами о великой империи. Всплески интереса к я-роману в Японии совпадают со временем битников, которые делали примерно то же самое в американской литературе примерно в то же время. И, как ни странно, есть параллель и с советскими писателями 40-х, 50-х и даже 60-х годов: Михаилом Анчаровым и Вадимом Шефнером. У меня была гипотеза, что Шефнер мог бы быть советским битником — и был им, по сути дела. Японский критик Томи Судзуки, анализируя жанр, писал:

«Я-роман — это единственный голос, прямое выражение авторского «я». Язык, которым он написан, прост и прозрачен. Я-романом текст делает вера читателя в одну-единственную личность главного героя, рассказчика, автора».

Бротигану эта интонация и эта иллюзия были очень симпатичны, и вместе с тем рамки романа были ему тесны. Поэтому в разных романах голос его рассказчика постоянно мутирует. Роман «Чтоб ветер не унёс всё это прочь» — очень автобиографический роман, но вместе с тем — полностью придуманный текст. Бротиган интуитивно или сознательно размывал даже границы я-романа в своих текстах. И включал авторский голос в такую ткань лирического сюрреализма, что даже сам этот голос начинал восприниматься как внеземной, сказочный, не от мира сего. Лучший пример этого — его второй роман «В арбузном сахаре», роман, который был вдохновлён опечаткой на этикетке бутылки виски (и это примерно всё, что нужно знать об истории его создания).

Самый знаменитый его роман — «Рыбалка в Америке». На русском он существует в двух видах. Как «Рыбалка в Америке» в переводе Фаины Гуревич и как «Ловля форели в Америке» в переводе Кормильцева. Фаина была большим поборником Бротигана, она его и определила в одном из своих предисловий чередой ярлыков: «Герой контркультуры, литературный идол 60-х — начала 70-х, последний из битников, мост между бит-дженерейшн и лав-дженерейшн, хиппи-романист, поэт, дутая фигура, халиф на час, наследник Марка Твена и Хемингуэя, алкоголик, самоубийца». В сорок девять лет Бротиган покончил с собой: он неоднократно говорил, что не намерен жить после пятидесяти лет.

«Уиллард и его кегельбанные призы», который мы делаем в «Скрытом золоте ХХ века», — его третий роман в серии пародий на литературные жанры. Всего таких романов у него пять, и все остальные изданы. Первым был роман 1971 года «Аборт», пародирующий исторический роман 1966 года. Вторым был «Чудище Хоклайнов» — готический вестерн. Третьим был «Уиллард», в котором Бротиган попытался скрестить садомазохистский роман и детектив. Четвертым был «Следствие сомбреро» — японский роман, в котором он как раз ближе всего подошёл к эволюции японского я-романа. И последним был «Грёзы о Вавилоне — частный детектив 1942 года», для которого он даже нанял исследователя, чтобы ему набирали материал, как выглядел Сан-Франциско в 1942 году. Они все в равной степени занимательны, хотя критика их всячески пыталась уничтожить при выходе в 70-е годы.

Смесь комического, абсурдного, какого-то неизбывно грустного сплетается в такую тонкую неуловимую зыбкую ткань, что попытаешься определить, что это — и всё порвется и ничего не останется.

Критики недаром сравнивали касание Ричарда Бротигана с касанием царя Мидаса: всё, к чему прикасается Бротиган, — превращается в пух.

Всё творческое наследие — сплетение корней, давшее корни всему, что было после. С кем только Бротигана не сравнивали. В Плейбое 1975 года (он тогда был довольно солидным голосом в литературной критике) говорилось, что как писал Бротиган — так писал бы Папа Хэм, если бы взялся наконец курить много травы. Сопоставляли Бротигана с Воннегутом. Французы почему-то сравнивали его с Германом Мелвиллом. Его ставили как символиста рядом с Дэвидом Гербертом Лоуренсом. Его называли осовремененным Вудхаусом и говорили, что у него в каждой фразе — планетная система. Роман «Уиллард и его кегельбанные призы» называли пародией на Артура Миллера. Его называли «маленьким романом, который читается как «Американская трагедия» Драйзера» (ну вы помните объём). Считали, что роман состоит из цитат из Фицджеральда. Лучшая рецензия на роман «Уиллард» получится из строк поэта Джерарда Мэнли Хопкинса: «Вопреки. Оригинально. Скудно. Странно». Это описывает весь роман.

Томас Макгуэйн

В «Скрытом Золоте» мы будем издавать его второй роман «Шандарахнутое пианино». Первые три романа Томаса Макгуэйна вполне укладываются под определения постмодернизма: «Спортивный клуб», «Шанадархнутое пианино» и «92 градуса в тени». А потом с ним случилась автокатастрофа на просторах Техаса, и он так обрадовался, что остался жив, что решил не искушать судьбу и продолжил писать традиционные романы. Кроме того, он писал сценарии и как писатель на этом обогатился. К нашему счастью, он до сих пор жив. Макгуэйн входил в Монтанскую банду Ричарда Бротигана: они очень дружили, Макгуэйн в те времена носил длинные чёрные волосы и чаровал всех своим кельтским шармом. В Монтанской банде были не только писатели, но и кинематографисты. Все они жили в городке под названием Ливингстон в Монтане и были хорошими соседями. Туда входили, помимо Хьёртсберга, который знаменит своим романом «Падший ангел» (экранизирован Аланом Паркером под названием «Сердце ангела»), Джим Гаррисон («Легенды осени», тоже знаменит экранизацией), кинематографист и актёр Питер Фонда, Джефф Бриджес, Сэм Пекинпа и американский кантри-музыкант Джимми Баффетт, который жив до сих пор и знаменит в первую очередь как музыкант, а во вторую — как писатель. Лет десять-пятнадцать назад издавали его роман «Солёный клочок суши». И Томас Макгуэйн. Он прекрасен тем, что собирался быть писателем уже с десяти лет. В десять лет он крепко подрался со своим одноклассником из-за расхождений в описании заката.

Гилберт Соррентино

Это один из тех, кто продолжал традицию Джойса, Фланна О’Брайена, автор двадцати пяти книг прозы и стихов, который был одной из заметных фигур американского литературного самиздата 40х — 50-х годов. Это удивительнейший человек, его поэзия ждёт своих исследователей и переводчиков, его романы ждут переводчиков и издателей, нам удалось сделать относительно поздний его роман, маленький, странный, слегка постмодернистский роман «Изверг Род». Это такой «Последний поклон» Виктора Астафьева, только навыворот, там тоже речь о бабушке. Знаменит Соррентино не этим, а романом «Рагу по-ирландски» — это огромный том в тысячу страниц, тоже архетипичный постмодернистский текст, который начинается с тридцати страниц переписки автора, его агента и разных издателей, которые один за другим отказываются от публикации. Этот роман в первую очередь оммаж О’Брайену и его творчеству, в нём происходит примерно то же самое, что в книги «У Плыли-две-птички» (его переводят как «О водоплавающих» — но в романе нет ни одного водоплавающего). Это абсолютно неподъёмный кирпич для любителей читать длинные романы. И всем, кто ждёт с нетерпением «Бесконечной шутки» Дэвида Фостера Уоллеса, могу сказать, что по сравнению с «Рагу по-ирландски» это такой лёгкий конспект Пинчона и Берроуза. Соррентино — неизвестный магический реалист, и он в списке фаворитов нашего проекта. «Crystal Vision» — роман, который написан, с одной стороны, как методичка к колоде Таро, а с другой — бытовуха бруклинского квартала. И там есть многостраничный монолог одной из персонажиц — абсолютной Молли Блум, но только очень смешной. Это привет Джойсу, ирландским классикам и картам Таро. У Соррентино есть магически-реалистическая трилогия «Розовей театр», или «Театр роз», которая построена на театральной метафоре: от театра гиньоль до всяких мистерий.

Джек Керуак

Керуак практически весь переведён у нас благодаря усилиям, в первую очередь, издательства «Азбука». Скоро должен выйти (пока этот текст готовился к публикации, роман уже вышел) его очень постмодернистский роман «Видения Коди» — это роман, состоящий из кусков, не вошедших в роман «На дороге», включая многостраничную магнитофонную запись пяти вечеров разговоров между альтер-эго Керуака, Нила Кэссиди и других людей, которые воспроизведены настолько достоверно в тексте романа, что это мучительно для нестойких духом. Роман в своё время выходил в сокращённом виде, но у нас будет полная версия, сделанная уже по сверенному последнему изданию романа 2014 года в серии «New American Libary».

Джон Барт

В нашем «Кратком справочнике по американскому постмодерну» мы назвали его Толстым американского постмодернизма. Барт — автор толстенных романов «Торговец дурманом» и «Козломальчик Джайлс» 60-х годов. Прекрасные, смешные, развлекательные, густые богатые постмодернистские тексты, энциклопедические романы, метароманы — на русском их не существует, впрочем, и это большое белое пятно в нашей с вами читательской практике.

Джеймс Патрик Данливи

Американо-ирландский классик, родился в 1926 году. Жив до сих пор, слава богу (сколько пьют ирландцы — нам не выпить). Американцы его считают своим классиком, ирландцы — своим. Он известен публике романом «Рыжие», изданным в 90-е годы в убитом переводе. Некоторые тексты выходили в издательстве «Азбука», в частности «Волшебную сказку Нью-Йорка» переводил Сергей Борисович Ильин, и её я как раз рекомендую к прочтению вместе со сборником короткой прозы «Самый сумрачный сезон Сэмюэля С.», тоже выходившим в «Азбуке».

Фотографии

ДОБАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

comments powered by HyperComments

Больше?

Ваш личный Астропрогноз: 20 — 26 июня

Оля Осипова
Эта неделя так себе: полнолуние и Меркурий снова козлит. Катастрофы, бедствия, заражение, столбняк, боль, смерть. Рассказываем, как выжить

Ваш личный Астропрогноз: 27 июня — 3 июля

Оля Осипова
Ещё одна неделя на планете Земля, и все как будто с цепи сорвались. Рассказываем, как не вляпаться и пережить конец июня без травм и потерь

Ваш личный Астропрогноз: 4 — 10 июля

Оля Осипова
На этой неделе новолуние: тянитесь к жизни, всех простите, наберите в рот камней. Как не поддаться на провокации и пережить первую фазу Луны

Хорхе Луис Борхес: Стихотворное ремесло, часть II

Роман Шевчук
Эссе Хорхе Луиса Борхеса о том, почему человечеству нужны истории и как быть поэтом

Олдос Хаксли: Замены освобождению

Роман Шевчук
Олдос Хаксли об алкоголе, наркотиках, сексе, искусстве и войне как ложных способах трансценденции

Бертран Рассел: идеи, которые навредили человечеству

Роман Шевчук
Рационалист Бертран Рассел критикует религиозные убеждения, эгоизм, гордыню и фанатиков демократии и не обещает нам ничего хорошего