Сибирские тетради Петра Кропоткина
Иллюстрация: Bojemoi!
08 октября 2016
По его же собственному утверждению, Пётр Кропоткин — кантианец и позитивист (с этим можно поспорить: князь часто выходил за поставленные себе рамки, тем не менее это ограничение зримо присутствует). Как-то Льву Толстому (тоже упорно втискивавшему себя в рамки) какой-то смельчак решил прочесть статью Кропоткина, которая впоследствии легла в основу первого тома «Этики». Лев Николаевич слушал внимательно, не прерывая, а потом так же задумчиво с паузами произнёс:


— Кропоткин человек умный… Образованный... Но дурак!

Между крайними взглядами лежит не истина, но проблема. Какова проблема между Толстым и Кропоткиным, сказать трудно, ибо граф не снизошёл до разбора взглядов оппонента. Но проблема «Этики» Кропоткина в споре с социал-дарвинизмом успешно вскрыта: эгоизм и солидарность на деле неразрывно слитны в парохиальном альтруизме, их рамки и грань между ними (изначально биологические) подвижны и задаются социально. Веганы готовы гнобить шубоносца ради спасения животных и отдавать последний кусок дворняге. Чем не католики с гугенотами? Чем не белые с красными? Кейсы разные — фундамент единый: всё та же примитивная биологическая природа. Впрочем, Кропоткин — географ, свидетель и участник исторических событий, мыслитель-позитивист. Но не гуру. И Толстой не гуру. Да и кто гуру? Чтобы найти гуру, достаточно потребности в нём — и далеко идти не придётся.

Вопрос же остаётся: каковы цели рекомендовать то или иное читателю? Трилогия о Незнайке, например, вполне исчерпывающе описывает социальные идеалы Кропоткина и выявляет их проблематику. И это только кажется, что не комильфо читать умные вещи в такой обёртке: поверьте, достаточно Незнайки. Но есть потребность в авторитетах.

Дневниковые записи любого человека — бесценный исторический документ, просто их надо уметь читать. Знакомо ли вам чувство, когда хочется поспорить со своим же дневником, а то и переписать его? В отсутствии этой конфликтности — нищета мемуаров сравнительно с дневниками. В мемуарах нет живого, лишь застывшее, препарированное, отрефлексированное, прошедшее через фильтры. Дневники человека разностороннего интересны широкой публике: больше шансов совпадения с интересами читателя. А дневники князя Кропоткина написаны ещё и весьма наблюдательным человеком. Мало кто из случайной прогулки вдоль моренной гряды, где ходили до и будут ходить после него, составит в мыслях блестящий доклад Императорскому географическому обществу.

Независимое издательство Common place выложило в открытый доступ «Сибирские тетради» Петра Кропоткина, наблюдения, которые он вёл во время службы в Сибири в шестидесятых годах XIX века — и которые подготовили в нём почву для анархизма. «Батенька» знакомит вас с записью о быте переселенцев, надеявшихся найти в Сибири защиту от поборов и воинской службы.

«Четверг, 8 августа. 


Дождь только вчера начал переставать, ветер тоже утихает, есть надежда, что можно будет ночью идти. Люди обсохли и не нарадуются сухой погоде. Все четвёртое и пятое мы простояли на одном месте. Такая буря выла, такие были валы, что мы могли едва спрятаться в устье речки, поднявшись несколько вверх на парусах, но и тут стали заходить валы, так что мы должны были уже уйти в самую речку. У берега обдавало, как постоянным дождём, — это волны бросали такие брызги. Скука, холод, сырость, всё промокло, сырость доходит до самых костей. (Разговор, который я слышу на палубе: «Вот одиннадцатый станок. Да, а год словно шли одиннадцать станков!»). Самые кости побаливали, ревматизм в плече давал себя знать; до такой степени было всё скверно, что ни за что не хотелось взяться. Выйти на берег и то невозможно — сапоги промокают, как губки, переменить нечем, и за удовольствие потаскаться по лесу, да и то без цели, пришлось бы поплатиться. 


Я всё валялся в постели или дул чай по пяти, семи стаканов, чтобы согреться. 


Читать и то даже не мог; разве перечитывал Фауста да Геца.

Пятого, наконец, дождь перестал на время; мы решили идти в деревню, версты три от катера. В лесу великолепные грецкие орехи, медвежьи пушки в полтора дюйма в диаметре, а тут же рядом осина! Немного подальше, вёрст пять вовнутрь страны, — сосна, ель, лиственница, нет, значит, разницы в уровне. Добрались до деревни. А вот вам пашня (вятский станок No 3). Клочок земли в сто пятьдесят шагов длины, столько же ширины. На нём гораздо более ста пней, берут minimum. Тут посеяны рожь, ярица, овёс. Другой клочок такой же, пней немного меньше — рожь озимая и ячмень. Вот и всё. Изба красивая, крытая тёсом, много построек около неё прочных и хорошо сделанных.

Вошли в избу. Отличная работа, чисто, хорошо вытесана. Семья из хозяина, четырёх сыновей, жены его, двух девочек и грудного ребёнка. Была невестка, да умерла. Купили молока (кстати, не знают, что такое простокваша и как её делать и ставят молоко в печку, топят его, и только. Так приготовляют масло. Просили научить, как делать, научили). Вятские, вятского уезда, пришли сюда в шестидесятом году. Хозяин, видно, хлопотун, сыновья работящие, сами обо всем заботятся; пять работников, — трое, чуть ли не четверо, могут пахать. И при всём трудолюбии и работ — две десятины. Там, дома, не было сенокосов, да лесу не было, ну и худо. Пожелали сюда идти, ну, избавление от подати на шестнадцать лет, от рекрутчины на шесть наборов. 


А теперь так сами не рады.


«А переселился бы куда-нибудь?» — «Вот наши все просятся на Уссури. Да и я, так только говорится, жаль постройки, а то переселился бы, здесь ведь вовеки хлеба не дождёшься». Расспрашивали о переселении. Хвалит Гвоздева — хороший человек. «Как привезли это нас, высадили, — лес кругом, берег крутой, лес да лес. Даже этого места не знали долго, вот где дом стоит. Ну вот какой был лес, что вот видишь всю постройку, так вот тут всё и вырублено. Окромя только избы. Та из паромов. Дали это лесу, ну, прикупили у соседей, — у кого бревно, у кого два, вот и построили. Деньги есть, но хлеба нет и не будет. 


Что могут дать такие два клочка? 


И это у самого лучшего, самого богатого хозяина. Что же у остальных? Паёк! Пайка на двадцать дней только хватает (из месяца), но а на десять дён покупать должен. Я вот как пришёл, так цалковых на пятьдесят уж купил хлеба-то. Ну, всё уж тут идёт — и рожь, и ярица, и ячмень, и овёс. Ну, потом прикупаешь у соседей, у кого остаётся от пайка, потому на малых ребят тоже даётся».

Сказали мы ему, что в нынешнем году хлеб везут на полный комплект. Призадумался старик. Худо, ведь и купить будет негде; то покупали по рублю, теперь и купить, поди, нельзя будет; благо ещё деньгами запасся. Вот на пароход уж поставили сажень двадцать пять (по рублю тридцать копеек на частные и рубль двадцать копеек на казённые). Вот теперь хоть знаем, что деньги платят, а то прежде велено ставить, ну а за деньги ли, так ли, не знаем, опосля уж вышли, на другой год деньги. Теперь, это, дают квитанции. Ну, вот хоть этим поддержка. Ну, вот тоже пароход снизу идёт, всегда заходит; ну, продашь молоко, яйца, денежки тоже есть. «Да что, здесь денег много, в Рассее рубль ассигнациями так уж много стоит, а тут серебряный рубль ничего не стоит, — вот кошек купил на рубль восемьдесят серебра, за Ваську рубль отдал, да за кошку семьдесят пять копеек. 


А то уж бурундуки да мыши одолели, а уж сколько их было, так это упаси Боже. 


Ну, купил кошек, это ничего, слава Богу, меньше стало, а то, бывало, так весь хлеб и съедят».

Заговорили о покосах. «Да оно что, кое-где сено-то, это, есть, сено тоже хорошее, только уж беда, как нет. Ну, снесёшь и начнёшь пособирать в лесу; а его вчетвером в день более двух возов не пособираешь». Посоветовали им лабазы строить, класть на подставки в сажень вышины и того довольно. Приняли к сведению. «А после-то пни одолели. Ну, и копаешь себе пашню промежду пней лопатой. А скоро ли её выкопаешь. Эх, хлеб одолел. Кабы было хлеб где сеять... не то бы было. Ходили, это, вовнутрь искать, — тундра, болота, а то лес».

«Вот я одна только... не с кем позаняться, была невестка, да умерла». — «Что ж ты сына не женишь?» — «Да молоды невесты уж очень. Да и нет их совсем почти, все по четырнадцать, по тринадцать лет. Ну, да оно бы ничего. 


Просто страсть смотреть, на каких женятся, — ребёнок, как есть ребёнок, — ну, двенадцать лет. 


Приезжал преосвященный, это, разрешил». (Видно, решил, что довольно развита для супружества, толк знает.) — «Уж мы тут высматривали по берегам, нет ли местечка, да нет, нигде нет. Место бы и хорошее, леса нет, а зато, вот поди, топит, всё топит. Уж наши за Уссури прошлись и у Корсакова просились, — нет разрешения».

Спрашивается, какая была цель поселить здесь этих несчастных? 


И никакие усилия ничему не помогают, никакие просьбы: не хотят сознаться в сделанной ошибке.

Вчера ходили по лесу. Смородина (ягоды), черёмуха, виноград, огрех, тальник, дикая конопля и очень густая трава.

Наконец, сегодня выдался хороший денёк, — довольно свежий, попутный SW, катер так и несётся».

Скачать всю книгу «Сибирские тетради» можно здесь.

Сибирские тетради (1862 — 1866)

П.А. Кропоткин 2016
346 с.  
ISBN 978-99999-9002-8

В книгу вошли дневники, которые П.А. Кропоткин вёл в 1862 — 1866 годах во время службы в Восточной Сибири. Эти записки — важный документ из его ранней творческой биографии. Сперва простой чиновник, потом учёный-географ, Кропоткин черпал знания о мире не только из книг, но и в общении и взаимодействии с людьми, населявшими суровые сибирские земли,  именно там сформировалась основа его мировоззрения. «В Сибири я утратил всякую веру в государственную дисциплину: я был подготовлен к тому, чтобы сделаться анархистом».

Текст
Москва
Иллюстрация
Москва