Хорхе Луис Борхес: Стихотворное ремесло, часть I

Каждый раз, когда мне случается заглянуть в книгу по эстетике, у меня складывается впечатление, что я читаю труд астронома, никогда не смотревшего на звёзды. Я имею в виду, что теоретики эстетики рассматривают поэзию как задачу, а не как то, чем она в действительности является — страстью и радостью.

Вся жизнь — я убеждён в этом — соткана из поэзии. Поэзия — не нечто чуждое. Она всегда рядом и готова выскочить из-за угла в любой момент.

Многие из нас склонны впадать в распространённое заблуждение. Изучая Гомера, «Божественную комедию» или «Макбета», мы думаем, будто изучаем поэзию. Но книги — это только возможность испытать поэзию. Эмерсон писал, что библиотека — это волшебная пещера, полная мертвецов. Все эти мертвецы могут вновь ожить — стоит только пролистать написанные ими страницы.

Беркли писал, что вкус яблока не содержится ни в самом яблоке, ни во рту человека, который его ест. Вкус — это результат контакта между двумя. То же самое происходит в случае с книгой. Что такое книга сама по себе? Просто физический объект в мире физических объектов, набор мёртвых символов. Но стоит только появиться подходящему читателю, как слова (или скорее скрывающаяся за ними поэзия, ведь сами слова — не более чем символы) воскресают.

Здесь мне на ум приходит один всем известный стих. Но, думаю, мало кто замечал, насколько он необычен. Ведь совершенство в поэзии не выглядит необычным; оно выглядит естественным. А необычно в этом стихе то, что он описывает само поэтическое переживание.

«Я звездочёт, который видит лик
Неведомой планеты чудных стран;
А может быть, Кортес в тот вечный миг,
Когда, исканьем славы обуян,
С безмолвной свитой он взошёл на пик
И вдруг увидел Тихий океан».

Здесь Джордж Чапмэн, друг и соперник Шекспира, вдруг оживает, когда Китс читает его «Илиаду» или «Одиссею».

В самом названии стиха есть слово, которое кажется мне очень важным: «При первом прочтении Гомера в переводе Чапмена». Слово «первый» может оказаться очень полезным для нас. Когда я читал эти строки Китса, мне пришло в голову, что, возможно, причина волнения, которое я при этом испытывал, крылась в том отдалённом моменте из моего детства, когда я впервые услышал их от моего отца. Не думаю, что я тогда понял смысл слов, но я чувствовал в себе какую-то перемену — перемену не только в уме, но во всём моём существе, в моей плоти и крови.

Возвращаясь к строкам Китса, я спрашиваю себя, не чувствовал ли Джон Китс то же самое возбуждение после того, как прочитал все многочисленные страницы «Илиады» и «Одиссеи». Мне кажется, что только первое прочтение — подлинное, а после этого мы просто обманываем себя, думая, что изначальное ощущение повторяется. Итак, можно сказать, что поэзия предоставляет новые впечатления каждый раз. Каждый раз, когда я читаю поэму, что-то происходит, и это — поэзия. Уистлер однажды сказал: «Искусство случается». Другими словами, в искусстве есть нечто таинственное. Перефразируя Уистлера, можно сказать: «Искусство случается каждый раз, когда мы читаем стихотворение».

Здесь будет нелишним привести краткую историю книг. У древних греков книги были не в почёте. В одном из своих диалогов Платон говорит о книгах довольно пренебрежительно:

Один из Отцов Церкви говорил, что книга в руках невежественного человека настолько же опасна, как меч в руках ребёнка. В одном из множества писем Сенека высказывался против больших библиотек; и намного позже Шопенгауэр писал, что многие люди принимают обладание книгой за обладание содержанием книги.

Затем с Востока пришла идея Священного Писания — книги, написанной Святым Духом. Мне эта идея кажется не далёкой от истины. Однажды Бернарда Шоу спросили, действительно ли он считает Библию творением Святого Духа. Он ответил:

Думаю, именно это имел в виду Гомер, говоря об общении с музой. То же самое имел в виду Мильтон, когда говорил, что Святой Дух живёт в чистых сердцах людей. В нашей менее изящной мифологии мы говорим о «подсознательном».

Здесь мы подходим к идее о «классике». Должен признаться, что я считаю книгу не священным объектом, достойным поклонения, но скорее возможностью испытать красоту. Так должно быть, ведь язык постоянно меняется. Я — большой поклонник этимологии слов и хотел бы привести здесь несколько любопытных примеров.

Возьмём название одной из самых знаменитых книг в мире — «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский». Слово «идальго» сегодня имеет своеобразное благородство, однако во времена Сервантеса оно означало мелкого землевладельца. Что касается имени «Кихот», то оно задумывалось как довольно глупое, в духе персонажей Диккенса: Пиквик, Свивеллер, Чаззлвит, Твист, Квилп и так далее. Название «ла Манча» для нашего уха звучит благородно, но когда Сервантес писал «Дон Кихот из ла Манчи», для него это означало что-то вроде «Дон Кихот из Канзас-Сити». Здесь мы обнаруживаем занимательный факт: благодаря тому, что бывший солдат Мигель де Сервантес высмеял ла Манчу, слово «ла Манча» было увековечено в истории литературы.

В качестве второго примера возьмём некогда распространённое греческое прилагательное oinopa pontos — «винно-чёрное море». Полагаю, что слово «чёрное» было добавлено, чтобы облегчить читателю понимание. Правильнее было бы сказать «винное море». Я убежден, что, когда Гомер писал это слово, оно казалось ему очевидным при мысли о море. Но если сегодня мы напишем в стихе о «винно-чёрном море», это будет не просто повторением написанного греками, но обращением к традиции. Таким образом, хотя слова одни и те же, мы в действительности пишем нечто совсем другое по сравнению с тем, что писал Гомер.

Итак, язык меняется. Но меняется и читатель. На ум приходит древняя греческая метафора о том, что нельзя дважды войти в одну реку. Однако нам не стоит слишком беспокоиться о судьбе классиков, потому что красота всегда с нами. Она может прийти в форме фильма, популярной песни или книги известного автора.

Что до того, был ли стих написан великим поэтом или нет, — это имеет значение только для историков литературы. Как только поэт написал красивую строку, она ему больше не принадлежит, ведь она пришла от Святого Духа. Возможно, поэту лучше вообще оставаться неизвестным.

Мы часто совершаем распространённую ошибку, считая, что, если не можем дать чему-то определение, ничего об этом и не знаем. Если бы мне пришлось дать определение поэзии, я бы сказал что-то вроде:

Такое определение может сойти для словаря или учебника, но мы чувствуем, что оно неубедительно. В нём не хватает чего-то намного более важного — чего-то, что помогло бы нам не только попробовать себя в сочинении стихов, но и получать удовольствие от поэзии.

В действительности мы знаем, что такое поэзия. Мы знаем это настолько хорошо, что не способны определить её другими словами, так же как мы не можем определить вкус кофе, красный или жёлтый цвет, смысл злости, любви или ненависти, восхода, заката или преданности родной стране. Блаженный Августин говорил:

То же самое можно сказать о поэзии.

Китайцы называют мир «десятью тысячами вещей». Разумеется, в мире больше, чем десять тысяч муравьёв, десять тысяч людей, десять тысяч надежд, страхов или ночных кошмаров. Но если мы просто примем число десять тысяч и отметим для себя, что все метафоры состоят из двух элементов, соединённых вместе, мы сможем придумать невероятное количество всевозможных метафор. Само собой, количество возможных комбинаций ограничено, но оно все же впечатляет. Мы можем подумать: почему поэты из разных стран и разных эпох используют один и тот же набор метафор, когда существует так много возможных комбинаций?

В 1909 году аргентинский поэт Лугонес нашёл, что поэты всегда использовали одни и те же метафоры, и решил найти новые метафоры для описания луны. В результате ему �