Театр-который-нельзя-называть: монолог новосибирского капельдинера
Иллюстрации: Елена Булай
06 сентября 2016

В марте 2015 года директор Новосибирского театра оперы и балета Борис Мездрич был уволен Министерством культуры из-за скандала с оперой «Тангейзер», которая, по мнению митрополита Новосибирского и Бердского Тихона, оскорбляла чувства верующих. Новый директор Владимир Кехман, имеющий несколько наград от РПЦ, снял «Тангейзер» с репертуара, повысил цены на билеты и провёл в театре ремонт, признанный Управлением по государственной охране объектов культурного наследия нарушающим исторический облик театра. Кехман должен был устранить нарушения до 1 сентября 2016 года, но вместо этого решил провести ещё один ремонт. Как центр культурной жизни Новосибирска превратился в освящённый фон для селфи с огромным буфетом, самиздату «Батенька, да вы трансформер» рассказала студентка ведущего новосибирского вуза, несколько месяцев проработавшая в театре капельдинером и пожелавшая остаться неназванной.

На дворе стояла очередная унылая и безрадостная осень, когда солнце не светит неделями. Я изо дня в день наблюдала в одном окне облезлую, посеревшую от дождя стену дома напротив, в другом — самолёты, которые вылетали из аэропорта. Где-то за тысячи километров от моего города, который надёжно отгорожен от большого мира расстояниями, была интересная жизнь, культурные достопримечательности, памятники, разные интересные события, а я уже так давно безвылазно сидела дома. На путешествия нужны деньги. И это значит, что надо их заработать.

Большой подлостью был мой учебный график с выходным среди недели, поэтому мне не перезванивали даже из рассадников фастфуда. Я уже успела отчаяться и смириться, но вдруг увидела в своей новостной ленте объявление, что театру оперы и балета нужны капельдинеры. Официально эта должность называется «контролёр билетов», но на самом деле билеты проверяют два-три человека, а капельдинер — это работник зала, который помогает зрителям, продаёт программки и следит за порядком. Требования к возрасту и образованию подходили, остальное — стандартный абстрактный набор. График работы — каждый спектакль. Я, почти ни на что не надеясь, отправила резюме. И мне позвонили.

На собеседование я едва не опоздала, но переживала зря — на стажировку меня взяли. Стажировка заключалась в том, что нас обучали работе с рацией, рассказывали, как вести себя в тех или иных ситуациях, провели инструктаж по пожарной безопасности, представили новому директору театра, на тот момент ещё сохранявшему дружелюбный тон, и вывели на «поле боя» — нам, стажёрам, предстояло провести два закрытых концерта для студентов. 

Но вот стажировка была пройдена, рация, шарф с фирменным логотипом и бейдж с надписью «Капельдинер» получены, театральный сезон открывался, и можно было приступать к работе.

«Капельдинеры. Work fast, die young», «Капельдинеры. Всё, что нас не убивает, делает нас сильнее»,

— варианты слоганов, которые мы себе придумывали.

Главное в любом театре — это, конечно же, зрители. И если весь мир — театр, то сам театр в этом мире — одна большая декорация для селфи. Будем откровенны: в театр оперы и балета далеко не все приходят ради оперы и балета. Это сложные жанры, которые ценит и понимает не так уж много людей, хотя, разумеется, существует и категория постоянных зрителей, и это необязательно профессионалы. Но многие люди приходят сюда просто со вкусом отдохнуть, воспринимая театр как развлечение. И под руководством одиозного свеженазначенного директора театр пошёл им навстречу под лозунгом «Главное в оперном — это не спектакль, а показать всем, что ты его посетил». Для этого был проведён ребрендинг (новое название случайно совпало с названием популярного контрацептива), повысились цены на билеты, которые стали самыми дорогими в городе, и был сделан «лакшери» ремонт. Ах да, театр — охраняемый памятник культуры, который теперь уже не внесут в фонд всемирного наследия ЮНЕСКО, но взволновало это только архитекторов и людей, способных отличить роскошь от кича. А большинству зрителей отдающие особняком нувориша интерьеры, вписанные в архитектуру 30-х годов, пришлись очень даже по вкусу. Ещё долго после открытия сезона люди подходили и говорили слова восхищения, как всё стало роскошно, будто во дворце, — настоящий праздник! За немаленькие деньги они покупали еду в буфете, который был распространён на весь второй этаж. «Где здесь буфет?» — это вообще один из самых популярных вопросов. В невыносимо долгих получасовых (!) антрактах зрители в основном ели и фотографировались — для этого в фойе первого этажа в центре прохода даже был специально установлен красный бархатный занавес с золотыми кистями. Впрочем, никаких альтернативных способов занять эти тридцать минут театр и не предлагал — даже стенд с фотографиями спектаклей из фойе убрали в угоду буфету, не говоря уже про музей, который обещали открыть, но так и не открыли. Только образцово-показательное потребление, ничего лишнего.

Конечно, находились и недовольные, особенно с учётом того, что театр погряз в череде громких скандалов. И недовольные шли выражать недовольство тому, до кого проще всего добраться; тому, кто не может ответить, — нам, капельдинерам. В большинстве случаев люди знают, что мы не можем ни на что повлиять, они просто используют возможность слить негатив. Таких остаётся только выслушать — молча и с улыбкой стюардессы. В крайнем случае — звать по рации администратора, а если человек проявляет агрессию (и такое было!) — то и охрану.

Хотя я, надо признаться, любила, когда люди подходили поговорить. Я с большой радостью рассказывала любознательным детям и взрослым, какие инструменты лежат в оркестровой яме, почему у балерины не кружится голова, когда она крутит фуэте, как чистят люстру в зале и кто композитор сегодняшнего спектакля. А благодаря театралам-балетоманам я и сама стала немного лучше понимать и, как следствие, любить балет. Такие беседы украшали антракты, да и просто по-человечески приятно встречать любознательных и увлеченных людей.

Но, к сожалению, некоторым людям (не всем, конечно) элементарно не хватает воспитания. Я даже не о театральном этикете, в котором и правда много устаревших условностей. Быть культурным — это необязательно значит приходить в вечернем платье. Это элементарное уважение к другим людям — и зрителям, и сотрудникам, и артистам. Самые простые, очевидные истории: однажды нам пришлось пересаживать женщину, у которой начался приступ астмы из-за соседки, от которой слишком сильно пахло духами. Нескончаемые мобильные телефоны, на звонки которых некоторые умудряются отвечать во время действия. Не говоря о том, что всегда найдётся человек, который будет сидеть во время спектакля в интернете. Практически всегда кто-нибудь оставит в зале упаковку от еды или напитков — однажды мы даже нашли после утреннего показа «Истории Кая и Герды» бутылку из-под спиртного. Находили даже попкорн — откуда? В театре его точно не продают. Да, в зал можно проносить только воду, но не полезешь же зрителям в сумки — остаётся только надеяться на их культуру. В конце концов, уважение к другим — это в том числе и уважение к себе.

Есть и другая крайность: некоторые из постоянных посетителей, особенно консерваторы старой закалки, считают оперу и балет «элитарным» искусством — и готовы заклевать неофита за любой промах. Из зрительского опыта могу сказать, что публика драмы намного демократичнее. Вот только если культурный уровень хотя бы теоретически можно повысить, чувство собственного превосходства, увы, практически неизлечимо. Обычно эта же категория зрителей выступает против любых новшеств и отступлений от Священных Правил (в их понимании). Одна из зрительниц перед премьерой концертной (!) версии оперы «Борис Годунов», которая показывалась всего лишь с исторической справкой на заднике, послушав лекцию перед спектаклем, подошла к работникам буфета и высказала своё негодование: «На Пушкина замахнулись, значит? С классикой так нельзя поступать!».

Ещё одна больная тема — съёмка. Спектакли категорически нельзя снимать, потому что это нарушает закон об авторском праве. У театра есть несколько собственных фотографов, а кадров в интернете можно найти много и на любой вкус. Для меня до сих пор остаётся загадкой, что можно снять с двенадцатого ряда, в темноте, без вспышки, на пятимегапиксельную камеру телефона.

«Видите этот размазанный овал посреди засвеченного пятна? Это Спартак!».
Впрочем, не тянул на звание культурного человека и назначенный в 2015 году директор театра [Владимир Кехман]. Он начинал свой путь бизнесменом в девяностые, и, видимо, это лихое время оставило серьёзный отпечаток на его жизни. Главным его умением было заговаривать зубы, можно сказать, к этому у него был настоящий талант. Как полагается правильному бизнесмену из девяностых, он был верующим — в его кабинете стояли иконы, да и сам театр на Пасху освятили. Что? Грех лицедейства? Нет, не слышали. Про директора слагали легенды, гадали, какое очередное нововведение он придумает. Попасть от него могло за что угодно — если на рабочем месте сидеть, если зритель пересядет, если юбка показалась слишком короткой (выше колен), если снял с бортика оркестровой ямы ребёнка — ведь «Детям можно всё!», а вот кто будет отвечать, если ребёнок повредится, — угадайте сами. Вообще, ещё много за что можно было от него получить. Особенно — за нулевой ряд.
Нулевой ряд — это святое. Да-да, нам так и было сказано. Это новшество а-ля «царская/министерская ложа» пришло вместе с новым директором, и зрители к такому оказались не готовы. Многие путали нулевой ряд с первым. Где-то с месяц билеты на этот ряд вообще не продавались, и иногда он мог быть совсем пустым, но сидеть на нём посторонним всё равно было нельзя. Спрашивать у VIP-гостей билеты, разумеется, немыслимо, узнать в лицо тоже можно далеко не всех, выяснять места можно было или строя догадки, или доверившись собственной интуиции.

Зато мне невероятно повезло с коллегами и непосредственной начальницей. Она была строгой, но справедливой, и когда она нас ругала, мы всегда знали, что за дело. Молодые коллеги — студенты ведущих вузов города и, разумеется, консерватории. Из старшего поколения кое-кто — даже бывшие артисты. Атмосфера в нашем кабинете всегда была очень душевной. Работать с такими коллегами было приятно и интересно. Когда я уходила, капельдинеры наговорили мне столько трогательных напутствий, что я чуть было не заплакала, хоть и проработала там недолго. Да и сейчас, когда я прихожу в театр в качестве зрителя, с радостью их встречаю.

В общем, добро пожаловать — желаем приятного вечера.

Театр начинается со зрителя, а иначе артисты просто растрачивают свой талант. Давайте будем уважать друг друга, будем открыты для новых впечатлений. И с этим выйдем из театра в жизнь. А в остальном вам всегда помогут капельдинеры.

Текст
Москва
Иллюстрации
Москва