Все сокамерники Михаила Круга

21 января 2019

Михаил Круг, самый популярный автор блатной песни, не сидел ни разу. Несмотря на это, по Руси ходят десятки людей, которые утверждают, что Круг отбывал свой срок в тюрьме вместе с ними — и при их участии написал свои знаменитые хиты «Владимирский централ», «Кольщик», «Жиган-Лимон».

Писатель Михаил Боков лично знал двоих из этих людей. О них он и пишет в очередном рассказе из своего цикла АУЕ — о жизни в российской глубинке, пацанах, девчонках и лихих 90-х.

— А Мишка-то, Мишка наш… Свесился с верхней шконки и спрашивает меня: «Послушай-ка, Цыган, как лучше: „Владимирский централ, ветер западный“? Или „Владимирский централ, ночь осенняя“?» А я ему и говорю: «Нет, Михаил. Лучше всего „Владимирский централ, ветер северный“!» И он: «Точно!» — и хлоп меня по плечу! Так вот, я вместе с Мишкой Кругом в тюрьме придумал песню «Владимирский централ». Там ещё на диске написали потом: «Соавтор песни — Яков Цыган». Но когда диск перевыпускали, про меня забыли.

Глаза Цыгана блестели. Мы ворочали ящики с огурцами на товарной базе. Фура пришла вечером. Мы, бригада грузчиков, уже собирались по домам. «До утра надо разгрузить, — явился с облаком сигаретного дыма начальник. — Плачу вдвое». Делать нечего. Побросали окурки, подпоясались, пошли ворочать огурцы. Тут-то Цыгана и пробило на поговорить.

Цыган сидел. Это все знали. Руки, торс Цыгана украшали затейливые тюремные татуировки: если работали летом, он сбрасывал майку, и все видели. «У меня ещё на залупе есть!» — откровенничал Цыган. Ему верили: Цыган выглядел правдоподобно.

Плохой чертой Цыгана было то, что зона казалась ему пиратским приключением — возможно, лучшим в его жизни. Там лились моря крови, там кого-то, по рассказам Цыгана, вечно резали ножами или находили повесившимся. Но там же, если верить Цыгану, собирались достойнейшие люди земли. Там злой и корыстный всегда получал по заслугам: психологи-зеки раскалывали таких, как орехи, и выводили на чистую воду. Там доставалось и хорошим парням, но все они умирали достойно: с сигареткой в зубах, засунув руки в карманы широченных штанин, поплёвывая в лицо смерти. Так описывал нам свои ходки Цыган. Как о самых сладостных минутах жизни рассказывают иные люди, так и о тюремных годах своих Цыган вспоминал бесконечно и с упоением.

Мы знали всех его сокамерников как родных. Если бы на улице мне встретился тюремный подельник Цыгана, фигурант его рассказов, я бы узнал его без всяких представлений. У этого надломано ухо, характер скверный, косит глаз. У того на шее шрам, хотел вскрыться, когда жена написала, что уходит к другому. У третьего нет правого яйца: удалили врачи после пинка надсмотрщика. Я бы, кажется, так и крикнул на улице: «О! Это Васька Одно Яйцо!»

От Цыгана было не отвязаться. Ящики мы таскали вместе. Цыган лузгал истории, словно семечки. Я молил его поговорить о другом: «Яшенька, родной, давай, лучше о чём-нибудь хорошем». Я злился и угрожал расправой: «Если не заткнёшься, на следующей фуре отпущу верхний ящик тебе на башку!» Я демонстративно молчал. Но Цыгана абсолютно не волновало, есть ли у него слушатели и нравятся ли им его истории. Он был как радио — с той лишь разницей, что радио можно выключить из розетки, а Цыгана нет.

Жилистый, наколотый, усатый. «Яшенька, Яшенька, сколько тебе лет?» — спрашивали его. «Сто хуёв тебе в обед», — радостно откликался Цыган. «А ты женат?» — «Сто хуёв тебе в зад». Про гражданскую жизнь Цыгана мы не знали ничего. Ему могло быть с равной вероятностью пятьдесят или тридцать пять лет. В своей зоне Цыган законсервировался. Где он живёт и с кем, куда идёт после работы — кто-то из нас пошутил, что после работы Цыган просто растворяется в воздухе, чтобы материализоваться на следующий рабочий день. Он — джинн товарной базы, её дух и оберег, шутили мы.

И вот теперь — Михаил Круг. Таща очередной ящик с морожеными огурцами, Цыган утверждал, что песню «Владимирский централ», безусловный вечный хит наших голодранских окраин, написали при его участии.

Это услышал другой грузчик и огрызнулся:

— Брешешь ты!

Того грузчика звали Мишка Башка. Он был тёзкой Михаила Круга. Башкой его прозвали за огромную голову в форме квадрата. Из головы торчали уши, которые всё слышали. По-хорошему, Мишку надо было прозвать Локатором или ПВО, а не Башкой.

— Я?! Я брешу?! — Цыган отпустил ящик и встал, уставился на Башку. Ящик едва не рухнул мне на ногу: мы несли его вместе. Тяжёлый — я еле успел отскочить.
— Ё-моё, Яшенька! — сказал я.
— Подожди, — Яша оттёр меня в сторону. — Повтори, что ты сказал? — попросил он Мишку Башку.

Башка нахмурился, выпятил нижнюю губу. В его котелке варилась мысль: кажется, дело пахнет жареным.

— А то и сказал, — сказал Башка, но уже не так уверенно. — Что брешешь ты…
— Брешу?! Брешу?!

Глаза Яшенькины налились кровью. Выглядело жутковато, и было похоже, что сейчас Цыган будет рвать рубаху на груди, — все мы ждали от него чего-то такого, зековского. Потом всадит нож в Мишку — и закончится нелепая жизнь Башки на товарном складе. Интересно, есть у Цыгана в штанах нож? Мы обступили спорщиков плотнее, чтобы, если что, предотвратить кровопролитие.

— Дядька мой, — сказал Башка, — в Самаре сидел. Он Мишку Круга вот так знал, — Башка сделал рукой неопределённый жест, означавший, видимо, близкое знакомство. — И сказал мне дядька (Башка с патетикой возвысил голос), что песню «Владимирский централ» — а с ней и «Кольщика», и «Жигана» — Мишка Круг написал вместе с ним. На дядькиной шконке. Дядька мне и тетради показывал. С аккордами.

От такой наглости Цыган оторопел. Кулаки его сжимались и разжимались. Волчья бешеная слюна капала на землю. Чёрные усы шевелились, как лапки насекомого.

Как потом выяснилось, ножа у Цыгана с собой не было.

— Киия-а-а! — или что-то вроде этого прокричал Цыган и боднул Мишку головой в его толоконный лоб.

Неизвестно, кто от этого удара пострадал больше. Голова Мишки всегда была похожа на ядро, которым в давности из пушек прошибали вражеские стены. Цыган, кажется, сломал себе нос. Всё вокруг моментально окрасилось кровью, замельтешило. Дикий Цыган понял, что Мишка стоит после удара как ни в чём не бывало, и набросился на него с кулаками. Потом на Цыгана набросились мы: оттащили в сторону, пока он, хрипя, тянул когтистые руки к горлу обидчика, скрёб ботинками землю: «Суууука».

Мишка так ничего и не понял.

— Чего ты? Чего ты? — повторял он, стоя на месте. Губа его отвисшая дёргалась в обиде.

Потом, когда улеглись страсти и разгрузились все огурцы из фуры, я промывал Цыгану рассечённый нос. Кран с умывальником стояли на улице. Вода текла ржавая, собиралась в ржавые ручейки. Стрекотали цикады. Стояла душная летняя ночь.

— И чего? — спросил я. — Правда, что ли, Круг сочинил «Владимирский централ» при тебе?

Цыган цыкнул:

— Зуб даю.
— И ты хорошо его знал? Михаила Круга?
— Вот так вот, — и Цыган сделал жест рукой, похожий на тот, который раньше сделал Паша Башка: жест, означавший близкое знакомство.
— А расскажи про него, а? — попросил я. Михаил Круг в наших голодранских окраинах почитался за пророка. Для нас, пацанов, таких пророков было три: Ангус Янг, Виктор Цой и Михаил Круг.

И Цыган — поняв, что я, возможно, впервые восхищён его историей, впервые искренне готов её слушать, — не торопясь, закурил папиросу.

— Мишка, — сказал он и закатил глаза к небу. — Мишка — это был человечище. Гигант. Колосс. Ни разу, слышишь? Ни разу… — Цыган выдул дым и наклонился ко мне, — …не прогнулся он под мусоров. «Я, — говорит, — вам не пальцем делан, чтобы на зоне работать. Пусть мужики работают, а я поэт». Мусорские в шоке. А он стоит такой гордый, с гитарой, и свет вокруг него — точно как на иконе.
— Ну?!
— Гну. Затаскали его, конечно, сначала по карцерам. А потом поняли: не пробить им такого человека, как Мишка Круг. Не согнуть его, не сломать. Привели его обратно в общую камеру, отдали гитару и сказали: «Бог с вами, Михаил. Раз вы такой железный, пишите свои песни, а мужики вместо вас будут работать». И стал он писать песни. А надо сказать, определили Мишке Кругу верхнюю шконку, прямо надо мной, и сдружились мы с ним вот так, — Цыган вновь показал неопределённый жест рукой. — С утра просыпаемся, чайку попьём с конфеткой, я его и спрашиваю: «Что сегодня писать думаете, Михаил? Каково ваше вдохновение?» А Мишка от цигарки моей прикурит, затянется глубоко, посмотрит в окно наше зарешеченное, в даль сибирскую, и говорит: «Нету у меня вдохновения сегодня, Яша». «Да как нету? — спрашиваю я. — Не положено так! А ну, давай вместе сочинять!» И сядем мы с ним, бывало: он на гитаре треньк-треньк, один аккорд, другой — и на меня смотрит. А я уж подбираю слова: «Дом казённый предо мной да тюрьма центральная. Ни копейки за душой, да дорога дальняя. Над обрывом пал туман, кони ход прибавили. Я б махнул сейчас стакан — если б мне поставили-и-и…»

Цыган замолчал, уставясь влажными глазами в небо. Клубился дым папиросный, звенела ночь запахами, и представилась мне чужая, далёкая жизнь — а с другой стороны, не чужая, но такая близкая, потому что уходили же наши пацаны туда с легкостию? Саня Сафронов, Толя Самсонов, Дэвид, Паштет, Колька Здышкин, даже мелкий шкет по прозвищу Тырчик — и тот угодил в тюрьму. Тюрьма ловила наше поколение, словно сетями, расставляла силки статей — изобретательные: такие, что, казалось, шагу пацану уже ступить никуда нельзя — везде статья, везде срок, везде рожи прокурорские и СИСТЕМА.

Вскоре после ночи той подался я с товарной базы в литераторы. А Яшка Цыган… Слышал я, что Цыгана снова посадили: приставил однажды Яшка ножичек к горлу Люды, бухгалтерши на нашем складе, и увёл у Люды всю дневную выручку.

История Цыгана о знакомстве с Мишкой Кругом ещё долго поражала меня. И, бывало, на пьянках я хвастался знакомым, что знаю человека, который вместе с Михаилом Кругом написал «Владимирский централ».

Только потом пришла и в наши голодранские окраины цивилизация. Провели интернет. И узнал я из интернета, что пророк наш, Михаил, за свою жизнь не совершил ни одной ходки.

Что написал он свои песни — «Владимирский централ» и другие — в собственной квартире в Твери. И что настоящая его фамилия была не Круг, а Воробьёв.

Только я ничему этому не поверил.

Ведь написал же мелкий шкет по прозвищу Тырчик в нашем подъезде красной краской: «Свободу Михаилу Кругу!» Зря, что ли, получается, написал? Зря, наслушавшись его песен, пошёл в зону чалиться? Зря жизнь свою молодую в сибирской тайге потратил?

Ничего не зря!

В интернетах ещё и не то понапишут.

Иллюстрации
Герцлия