С начала войны на востоке Украины прошло шесть лет. Разрушенные дома уже успели отстроить и потерять заново, а на территории непризнанных республик ДНР и ЛНР — закончило школу и повзрослело целое поколение тогда совсем юных детей и подростков. Друзья в могилах, дождь из «градов», громкая музыка, чтобы заглушить взрывы, — самиздат публикует выдержки из дневников и Ту самую историю читательницы, которая росла в Горловке, в самом центре боевых действий.
Все врут, ничего не важно
«Сегодня видела одноклассника. Господи, как же он бесит!!!!!!! Прибить хочу. Знаешь, вот для таких есть цитата: „Я не скучная. Просто мне с вами не о чём говорить“»
Записи из дневника героини, август 2013 года
Я родилась и выросла в Горловке. Самая обычная семья: мама, бабушка, дедушка, отец, которого я никогда не видела. Он ушёл, но я никогда не страдала, работала только мама, и мне всегда хватало внимания и любви.
Город тоже обычный: не самый большой и не самый благоустроенный. Серые постсоветские дома, рынок со звучным названием «Париж» и парк культуры и отдыха в центре. В детстве всё казалось мне большим, радостным и солнечным, но тогда и соседний двор был другим — затерянным среди таинственной зелени миром. Несмотря на воронки в парках и дворы в руинах, Горловку я люблю до сих пор: бесконечное небо, степь до горизонта — как в стихах Шевченко, когда хочется выйти, раскинуть руки и взлететь. И разноцветные жилые кварталы весной, когда цветут абрикосы.
К политике в моей семье всегда относились недоверчиво, как и многие люди, чья молодость прошла в позднем СССР. В новой стране их ждала работа с минимальной зарплатой и разговоры на кухне о повышении налогов. Я помню своё искреннее удивление: 2004 год, по телевизору вовсю предвыборная кампания, я как ребёнок, который очень хотел казаться взрослым, смотрела рекламу и советовала маме, за кого голосовать. Получив в ответ: «Да они всё равно все врут», я расстроилась и долго не могла понять — как так, они же обещают.
Вскоре мне стало неинтересно. У меня не сложились отношения с одноклассниками, и я научилась игнорировать всё, что выходило за пределы моего маленького уютного мира из семьи, учёбы, книг и дворовых друзей. Я принципиально не смотрела новости, не общалась с классом и пряталась от всех разговоров «о жизни» и будущем — они заставляли меня паниковать.
Начало политического кризиса в Украине я тоже не заметила. Мне было четырнадцать, и в личных дневниках того времени есть несколько записей насчёт Майдана, остальное — об одноклассниках и фэнтези. Размышлениям о смысле жизни и описаниям нежно любимых тогда драконов и вампиров я посвящала целые тетрадки, остальное было для меня не так важно.
Я даже не скажу точно, когда началась война. Девятый класс я заканчивала ещё при Украине и на летние каникулы шла, даже не подозревая, что в школу вернусь на месяц позже и под обстрелами.
Ну умрём и умрём
«Все тогда боялись. Боялись и верили, что оно вот-вот закончится — ведь нельзя же бомбить мирных людей, да?»
Лето, 2014
Всё начиналось не так страшно. Народные волнения, стычки и захват администрации прошли мимо меня, но я помню день референдума «о самостоятельности». Я сидела на кухне, из радио долетал голос диктора: «На Донбассе людей гонят голосовать, угрожая оружием». Я выглянула в окно: тепло, солнечно, мимо идёт женщина с ребёнком, по телефону обсуждая итоги голосования.
А потом начались обстрелы. Мы все испугались. Помню, как в одну из первых ночей я плакала, обхватив подушку, от осознания того, что меня может не стать и всем будет плевать. Вот так, просто, в один момент, от случайного снаряда. Утром оказалось, что это был гром. Больше я не плакала.
Сам город тем жарким летом словно был срисован с брошюр о войне: выбитые и затянутые клеёнкой окна, обгоревшие машины, клумбы с кучами битого стекла, вывороченные бордюры и дыры в асфальте. Всё это было не где-то «там», как я думала всю жизнь, а здесь, рядом со мной, во дворе, за углом, через дорогу и на соседней улице. И с этим нужно было как-то жить.
Однажды на неделю отключили свет и воду. Первые несколько дней было нестрашно: запасы есть, заряд в телефонах тоже. А вот потом сбылись мечты подростков из фанфиков об Апокалипсисе. Магазины продавали скоропортящийся товар за копейки — негде хранить. Бесконечные очереди в магазины, где были электрогенераторы: всем нужно зарядить телефоны. Такие же, даже больше, очереди за водой — пить тоже хочется. В получасе от моего дома был родник, и мы ежедневно носили бутыли оттуда.
Люди сплотились, старались помогать друг другу. Кто мог — приезжали на машине. После я не раз слышала ностальгическое: «Вот в 2014-м все были дружными, помогали… Не то что сейчас». Не понимаю, как можно скучать.
Когда не было воды, мы с мамой и ещё с половиной подъезда ходили на ближайшую лесопосадку: через неё проходила линия труб, в одну из них попало осколком, и оттуда лилась вода, грязная, но можно было помыться.
Вечера многие люди обычно проводили в подвалах. Мы с мамой не ходили, чтобы не заразиться паникой. Дома было как-то спокойней, никто не плакал и не повторял бесконечное «когда же это закончится» и «мы все умрём». Ну, умрём. С какого-то момента эта мысль стала обыденной. В новостях каждый день говорили об очередной жертве.
В соседнем доме не было балкона — просто дыра с торчащими кусками арматуры. Дорогу к любимой детской площадке усыпало битым стеклом. Я много там гуляла — мерное покачивание качелей под блёкло-равнодушным небом как-то успокаивало. Город словно вымирал, и кроме меня, качелей и неба, казалось, никого и ничего не было.
В городе действительно становилось пусто. Многие уехали в первые же недели: когда я пошла в школу, из всего моего класса осталось трое, считая меня, хотя тех, кто планировал идти в десятый, было человек девять. Кто-то потом возвращался: долго ли проживёшь у родственников — без работы, с детьми? А война не спешила заканчиваться.
Объявят тревогу — уйдём пораньше
«Сегодня гуляли с Л. Идём по одному двору (самому обычному), заворачиваем за поворот, а там два танка!!!!»
Осень, 2014
Осень 2014-го для меня стала временем вытеснения и привыкания. Жизнь продолжалась, несмотря на обстрелы. Окна заделали кто чем мог, все привыкли постоянно держать телефоны заряжёнными, под звуки бомбёжек кто-то бежал в подвал, я же иногда даже не просыпалась.
Людей в школе стало заметно меньше, столовая на переменах опустела, наша классная руководительница уехала. Многие школы вообще закрылись из-за нехватки учителей и учеников. В фойе украинские флаги сменились флагами ДНР. Программа тоже изменилась: я начинала учиться в украинском классе, а заканчивала в русском, под конец украинский язык сделали факультативным.
Ещё летом в крышу одного из школьных корпусов угодил снаряд. Крышу не стали заделывать, дыра осталась, и через неё во время дождя постоянно проливалась вода. В помещении на полу скапливались целые лужи, а мы буднично проходили мимо них, чтобы забрать куртку из гардероба. Первые месяцы во время школьного дежурства я часто занимала место на первом этаже, напротив окна, и подолгу смотрела на террикон и серое осеннее небо, безумно мечтая оказаться где-нибудь в другом месте. Потом привыкла. Мы все привыкли.
На скучных уроках мы ждали, что вот сейчас объявят тревогу и можно будет уйти домой на несколько часов раньше. Правда, каждый день по утрам мне всё равно было сложно провожать маму на работу: тот район обстреливали чаще, к тому же она тратила час на дорогу.
У людей постепенно менялось мировоззрение. Я помню референдум, начало лета, когда можно было относительно свободно высказывать своё мнение. Где-то к осени, публично поддерживая Украину, человек рисковал нарваться или на военных, или на общественное осуждение. Под постоянными обстрелами люди становились злее. Семья моей одноклассницы разделилась пополам. Брат уехал в Украину и пошёл там воевать, а отец принципиально остался в ДНР и ушёл в ополчение. К концу осени, казалось, наступила относительная стабильность.