Я не террорист «Норд-Оста» | Батенька, да вы трансформер

Бывший журналист старой «Ленты.ру», а ныне главный редактор издания «Спектр» Антон Лысенков по просьбе редакции «Батеньки» рассказал о захвате заложников в театральном центре на Дубровке в 2002 году, непосредственным свидетелем которого он стал. В связи с терактом, произошедшим в Ницце в День взятия Бастилии, мы продолжаем наполнять рубрику о мировой террористической угрозе, из которой становится понятно, что терроризм — это будни нашего мира. Сегодня мы запускаем серию текстов о терактах в современной России. Если вы или ваши родные и близкие стали жертвами террористической атаки или её свидетелями, напиши нам об этом, мы будем собирать ваши свидетельства, это важно и нужно делать. Мы ждём ваши письма.

Я не являюсь «жертвой Норд-Оста», хотя некоторые меня с тех пор так называют. Я отправился к театральному центру по заданию редакции (старой) «Ленты.ру», и так случилось, что добрался туда немного раньше других. Когда я подъехал, оцепления как такового ещё не было, но все уже говорили про террористов и захват заложников. Рассказывали про выстрелы.

Я прошёл через небольшой дворик и огороженный заборчиком склад то ли стройматериалов, то ли каких-то конструкций и пролез прямо к самому зданию. Внутри было тихо, и несколько минут я размышлял, не забраться ли внутрь — окно первого этажа недалеко от меня было раскрыто. Тогда я ещё не знал, что из здания удалось через окно (может быть, через то самое) выбраться нескольким заложникам, в том числе кому-то из актёров постановки. Но тогда было ещё не понятно, что всё так серьёзно, и было как-то не страшно — можно было и полезть. Но я не полез.

Это всё было очень чудно. Жители близлежащих домов прогуливались по обычным московским дворикам, выгуливали собак перед сном. Но вдруг — солдаты, оружие бряцает, оцепление. Собирались люди — хотели посмотреть. Жителей домов не эвакуировали. Кто-то требовал у милиции и солдат пропустить, потому что он тут живёт. Было очевидно, что никто не понимает, как относиться к происходящему. Запомнился парень, который с какой-то пацанской бравадой рассказывал, что он тут не просто так: у него жена в заложниках, а его не пускают, и тут же добавлял зачем-то, что они женаты только два года. Он то проникался любопытством зевак и, покуривая, обсуждал со случайными людьми, что вот, мол, надо же как, то вдруг мрачнел, вспоминая, что его-то это всё касается напрямую.

Я заглянул в штаб. Вот где было страшно. Там были собраны родственники. Они сидели по стеночке на приставленных стульях, низкой лавочке из школьного спортзала, на столе, где стояли пластиковый электрический чайник и пластиковая одноразовая тарелка с бутербродами с сыром. Там было тихо. При этом какой-то стон стоял фоном, но не было понятно, кто плачет — смотреть на них было просто невозможно. И всё равно тишины было больше, и находиться там было невыносимо, как будто в той комнате было другое атмосферное давление. Я никого не стал там ни о чём спрашивать и вышел, глядя в пол.

Уже под утро мы услышали несколько выстрелов в здании, а потом мне рассказали, что туда пришла девушка из этого района, с Дубровки, которая как-то просто вошла внутрь, пришла прямо в зал и по-дворовому накинулась на боевиков со словами:

«Что вы тут устраиваете в моём районе, какие же вы кавказцы? Немедленно отпустите всех, тут же женщины и дети!».

Бараев улыбнулся. Её просто застрелили на месте.

Ночью с 25 на 26 октября я как-то почувствовал, что штурм будет обязательно сегодня, и снова поехал к «Норд-Осту». Меня пустили к себе жители квартиры на первом этаже в доме, окна которого выходи