Тихий Донбасс: как прошло самое длительное перемирие

29 апреля 2021

На Донбассе закончилось самое продолжительное перемирие с начала вооружённого конфликта на Юго-Востоке Украины в 2014 году. Война, на которой, по оценкам ООН, пострадало более 40 тысяч человек, ещё не перешла в активную фазу, но в любой момент может. Журналист Наталия Курчатова с августа 2020-го по март 2021-го собирала материал для очерка про хрупкое донбасское перемирие, увиденное глазами местного правозащитника. Обстрелянная больница, донецкое СИЗО накануне карантина, суд, переезд храма и кладбище, где устанавливают памятники погибшим в боях.

«Представьте себе, вы заходите в полуобрушенную комнату горящего дома. В комнате четыре раненых человека, и вам надо решить, кого выносить первым, — загадывает Андрей Седлов, щуплый человек средних лет, в джинсовом костюме и английской кепке. — Один ранен легко, двое — средней тяжести и один очень тяжёлый, практически при смерти. Ты должен выбрать, кому первому помочь». Мы сидим на террасе кафе «Легенда» в центре Донецка, которое не закрывалось даже в горячую фазу боевых действий, когда здесь работал импровизированный пресс-центр. Загадкой Седлов объясняет и сложность своей работы, и как ощущалось последнее перемирие на Донбассе.

Андрей Седлов

Андрей Седлов — руководитель координационно-правового центра «Война и мир», организации, которая занимается правовой поддержкой участников военных конфликтов и их семей, гуманитарной помощью в зоне боевых действий, помощью раненым и получившим инвалидность в боях, поддержкой реабилитационных центров; участвует в восстановлении разрушенной инфраструктуры и создании спортивных и досуговых объектов для детей, находящихся в зонах боевых действий. Седлов из тех, кого называют «людьми девяностых», но не в смысле сериала «Бригада» или семибанкирщины, а скорее из-за привычки к инициативе и правилу надеяться в первую очередь на самого себя. До того как переехать на Донбасс, в России Седлов занимался бизнесом в сфере страхования и сотрудничал с отрядами поиска пропавших людей. На Донбассе Седлов помогает всем, кому может. Во время работы над этим материалом я побывала с ним в обстрелянной больнице, для которой он собирает деньги на ремонт потолка, в донецком СИЗО, куда он привозит передачки, в военном суде ДНР, где он поддерживал невесту убитого ополченца, в храме, для которого он планирует собирать пожертвования, и на кладбище, где он устанавливает памятники погибшим повстанцам. И хоть в описании задач «Войны и мира» написано, что организация занимается правозащитной деятельностью, сам Седлов это определение не любит: ему кажется, что оно чаще ассоциируется с людьми, работающими по другую сторону фронта.

Мы встретились с Андреем в конце лета 2020-го, на исходе седьмого года этой то затихающей, то вновь разгорающейся войны. В периоды вспышек Донбасс оказывается во всех новостях, в месяцы затишья — пропадает из эфира, словно по волшебству, будто никакого Донбасса и вовсе нет. Но в этой непрозрачной реальности продолжается своя трудная жизнь. Непризнанные республики Донбасса — ДНР и ЛНР — это более чем 3,5-миллионный анклав, который местные иногда называют просто — «Территория». Основные здешние болевые точки — следствие и войны, и неопределённости правового статуса. Здесь не работает банковская система: Центральный республиканский банк ДНР осуществляет свою деятельность исключительно на территории анклава, сообщаясь разве что с такими же структурами других непризнанных стран — например, с ЦБ Южной Осетии. Здесь не работают страховые фонды, затруднена деятельность общественных организаций. Здесь не существует дипломатических представительств, в том числе России, как не существует и официальных дипломатических отношений (исключение — та же Южная Осетия). Большинство крупных предприятий остановлено, регион сильно зависит от российских дотаций. 

Материал для этого очерка собирался ещё во время очередного перемирия, которое начало действовать 27 июля 2020 года и завершилось в начале ноября, когда под Яковлевкой погибли боец и командир батальона 11-го полка Народной милиции ДНР. Затем последовало ужесточение обстрелов со стороны Вооружённых сил Украины (ВСУ) и ранения мирных жителей: в конце января — начале февраля 2021-го в посёлке Александровка снайпер ранил гражданского, на пожилого мужчину в Горловке после попадания снаряда обрушился собственный дом. 20 февраля, по сообщениям пресс-службы Народной милиции ДНР, под Горловкой погибли семеро бойцов, а в начале марта в медиа начали появляться сообщения о возможной масштабной эскалации конфликта.

При этом жизнь непризнанных республик не исчерпывается военным противостоянием с украинской армией. Попав в Донецк в первый раз, скорее испытаешь удивление от работающих кафе и дорогих магазинов на центральных улицах, нежели от признаков войны, до которых совсем недалеко — линия фронта местами проходит в черте города, приблизительно в двенадцати-пятнадцати километрах от его центра.

Между благообразным центром и тонущим в окопной жиже фронтом помещается жизнь обычных дончан, в разной степени затронутая войной. Жизнь эта напоминает последствия тяжёлой контузии, когда здоровый с виду человек на самом деле мучим головной болью, кошмарами, и временами его попросту тошнит. Хронические последствия недолеченной травмы неоконченной войны не дают здесь покоя никому. 

Загадку с горящим домом, заполненным ранеными, Андрей Седлов использует, чтобы объяснить специфику своей работы в этом крае. Я затрудняюсь с ответом — не знаю, кому первому нужно помочь, если в охваченной огнём комнате лежат четверо в разной степени раненных. Седлов сам отвечает на этот фронтовой коан:

— Легкораненому говоришь: бери одного средней тяжести, выбирайся и приведи помощь. Если повезёт и он приведёт помощь — вынесем всех. Если нет — ты вынесешь второго, подающего надежды. А того, кто при смерти, тебе придётся бросить. Это сурово, но ты должен потратить силы на того, кто может выжить.

Этот человек показался мне подходящим кандидатом на роль Вергилия по донбасскому лимбу, ожидающему нового всплеска войны.

I. Территория

Как Седлов бросил всё, уехал из Москвы и стал участником незаконного вооружённого формирования

Андрей Седлов родом из Североморска Мурманской области, после окончания школы перебрался в Москву. Срочная служба ещё в Советской армии, два образования, юридическое и специализированное в области страхования — Школа страхового бизнеса в МГИМО. «В 90-е работал в правительстве Москвы, потом был свой бизнес, параллельно увлекался джипингом и занимался поисково-спасательной деятельностью... ну и в 2014-м я понял, что пора подбивать дела и собираться, — сухо пересказывает он свою биографию. — У меня есть определённый опыт поисково-спасательных работ. В своё время я сотрудничал с Московской службой спасения, затем был координатором поисковой организации «ЛизаАлерт». Весь мой опыт спасателя, да и вообще жизненный ещё в 2014-м говорил мне, что события на Донбассе могут затянуться надолго и может потребоваться моя помощь». Андрей реализует свой «социальный инстинкт» — необходимость в чувстве собственной значимости — через деятельное участие в судьбах других. Классический тип волонтёра: неудобные в быту, подчас раздражающие друзей и близких, такие люди неизменно оказываются рядом с теми, кто остаётся за бортом жизни.

На вопрос о мотивации помогать именно людям Донбасса Седлов отвечает: «У меня есть достаточно неудобная привычка докапываться до сути вещей. И я прекрасно понимал, насколько однобоко и даже неверно реальность может преподноситься в тех же СМИ. Когда всё ещё начиналось... Майдан, пожар в Одессе, затем смерть под обстрелом в Горловке молодой женщины с ребёнком, которую потом назвали Горловской мадонной... Жена, теперь уже бывшая, заметила, как при этих кадрах я застыл перед монитором. С того момента моя вовлечённость в события здесь была, наверное, вопросом решённым... Моя потребность помогать обусловлена, конечно, эмоционально. Я вижу, что могу что-то сделать, — и делаю».

Осенью 2014-го, когда вооружённый конфликт на юге Украины шёл уже больше полугода, Седлов вместе с товарищем собрал и отправил на Донбасс первый гуманитарный конвой — в основном это было снаряжение и одежда. «У меня хорошие связи среди джиперов, спасателей, спортсменов, так что мы достаточно быстро это всё собрали и переправили. Затем я вышел на ещё только создававшееся ОД «Новороссия» Игоря Стрелкова, познакомился с ним лично… — рассказывает Седлов. — Игорь Иванович, что бы о нём ни говорили теперь, — человек высокой порядочности, офицер с большой буквы».

Игорь Всеволодович Гиркин, известный как Игорь Иванович Стрелков, — полковник ФСБ в отставке, военно-исторический реконструктор, монархист и сторонник идеологии Белого движения, несколько месяцев возглавлявший вооружённое восстание в Славянске и ставший первым министром обороны ДНР, командовал вооружёнными силами непризнанной республики. В Амстердаме с марта прошлого года слушается дело, в котором его обвиняют в организации уничтожения 17 июля 2014 года малазийского боинга с помощью зенитно-ракетного комплекса «Бук». Вместе со Стрелковым по делу проходят старший офицер ГРУ армии России в отставке Сергей Дубинский, подполковник запаса ВДВ России Олег Пулатов и командир разведподразделения ГРУ ДНР Леонид Харченко. Все четверо обвинения отвергают.

Я спрашиваю, сотрудничал ли Седлов с кем-то ещё на Донбассе. «Плотно — нет, — отвечает он. — Во-первых, на Территории с некоторых пор у многих неоднозначное отношение к ОД „Новороссия“; во-вторых, я предпочитаю быть независимым в принятии решений, даже Стрелков в своё время упрекал меня в авантюризме». Как я поняла, быть независимым на Территории — одновременно и очень сложно, и очень просто. Люди, принимавшие активное участие в вооружённом конфликте в 2014 году, так или иначе примыкают к тому или иному сообществу, можно даже сказать — клану: «стрелковцы» — круг Игоря Стрелкова, «востоковцы» — круг создателя и командира самого многочисленного донецкого батальона, затем бригады «Восток» и движения «Патриотические силы Донбасса» Александра Ходаковского; есть круг покойного первого главы ДНР и командира батальона «Оплот» Александра Захарченко, куда входил, например, писатель Захар Прилепин. C начала войны эти группы вступали друг с другом в конфликты, вызванные отсутствием общепризнанных «правил игры», разным пониманием тактических задач, амбициями лидеров и борьбой за сферы влияния. Плюс эти противоречия подогревали медиа и крупный капитал по обе стороны границы. Человеку из России, чтобы считаться здесь независимым, нужно уметь поддерживать нормальные отношения с представителями разных групп, но главное — не иметь здесь собственных материальных интересов.

Андрей Седлов не единственный волонтёр, работающий для Донбасса: помимо стрелковского ОД «Новороссия», в России существует крупный фонд Захара Прилепина, волонтёрское движение «Тепло сердец», «Гуманитарная группа “Ангел”» бывшего кинорежиссёра Алексея Смирнова — и ряд других, есть десятки волонтёров-одиночек. Большинство этих людей и организаций занимаются адресной помощью малоимущим, старикам, инвалидам или Народной милиции ДНР, кто-то пытается осуществлять и правозащитную деятельность. Седлов, помимо точечных акций, стремится создавать системные механизмы взаимодействия между российскими общественниками и госструктурами непризнанных республик. Так, в ноябре 2020 года он опубликовал открытое письмо к Общественной палате ДНР, призывая создать комиссию по рассмотрению дел бывших повстанцев, ныне заключённых или находящихся под следствием, при участии как адвокатов и правозащитников, так и представителей силовых и правоохранительных структур ДНР.

Подобная позиция не находит массовой поддержки. Многие активисты «русской весны» разочарованы как Минскими мирными соглашениями, так и переформатированием «большой Новороссии» в два разрозненных анклава, демонстративным дистанцированием российских официальных лиц, а сотрудничество с чиновным корпусом непризнанных республик считают чуть ли не предательством идеи русской Реконкисты. Поэтому большинство волонтёров и правозащитников, как, например, известная в кругах активистов волонтёр Светлана Ольшевская, придерживаются теории малых дел.

С Ольшевской я познакомилась весной 2020 года у здания бывшей Донецкой областной государственной администрации (ОГА), где в 2014 году проходили пророссийские митинги, произошло водружение флагов Донецкой республики и РФ, а затем и захват здания. Немолодая, болезненно полная, Светлана говорила, что вообще не понимает, как занялась этой деятельностью: «Я вообще-то социофоб. Но на ОГА стояла в четырнадцатом. Потом друзья мои пошли в ополчение. С ними мы общались, но в основном перепиской. Затем ко мне с просьбой через „ВКонтакте“ обратился человек, который занимался обменом пленных. Сказал, что наши ребята приезжают от украинцев кто в чём, нужна одежда. На следующий день я уже пёрла сумки одежды освобождённым из плена... Икону ещё отвезла вышитую. Я ж иконы вышиваю, бисером. А потом как-то так вышло, что я объявила сборы на пленных. Люди начали присылать деньги и списки, кому что нужно. Иногда я переводила деньги на ту сторону, иногда скупалась здесь и передавала посылками. Ну а потом, когда и тут начались посадки бывших ополченцев, я стала и здесь помогать, носить передачи в наше СИЗО».

С Андреем Седловым Ольшевская пару раз встречалась в донецком СИЗО, когда оба приносили передачи своим подопечным. О системных инициативах Седлова и его контактах в российских властных кругах, а также среди местных чиновников у неё «мнения никакого нет... Я простая пенсионерка, ходячая развалина, я просто передачи ношу ребятам».

Первая командировка Седлова на Донбасс состоялась зимой 2015-го, к тому времени он был занят координацией доставки помощи из Москвы. «Я напросился у Стрелкова в эту поездку и весь февраль провёл здесь. Тогда как раз шла Дебальцевская операция, стабильной линии фронта не было, а приходилось мотаться буквально по переднему краю. Чтобы не возникало постоянных вопросов у военных — вдруг диверсант, — я вступил в подразделение гуманитарщиков казачьего союза «Область Войска Донского». По этой причине украинская сторона теперь пишет, что я участник НВФ [незаконных вооружённых формирований]. Но ополченцем я себя не считаю, ведь я не сидел в окопе с автоматом, а выполнял гуманитарные задачи».

Почему он здесь остался? «На 2014-2015 годы была актуальна именно деятельность по доставке гуманитарной помощи: регион был разрушен, не хватало вещей, продуктов, медикаментов. Потом, когда республики более-менее встали на ноги, задачи поменялись, — объясняет Седлов. — Стало возникать всё больше вопросов с нашими ребятами в плену. В ОД „Новороссия“ был создан Комитет по делам военнопленных, и я занялся там правовой поддержкой ребят. Затем бывшие ополченцы начали выезжать в РФ, и стали возникать уже вопросы их правовой поддержки там — все эти дела об экстрадициях. Так всё развивалось. А позже стало больше в процентном соотношении дел по проблемам уже здесь, у российских добровольцев, — своего рода зеркальная ситуация. С этим в первую очередь и было связано моё решение о переезде, я понял, что теперь больше нужен здесь. Так я, собственно, и стал дончанином, даже город в соцсетях поменял с Москвы на Донецк».

Впрочем, говорит Седлов, в окопе с автоматом за эти семь лет он не оказался вовсе не из пацифизма — просто в то время уехать на Донбасс надолго не позволяли семейные обстоятельства. Теперь позволяют: с женой они разошлись.

II. Больница

Как донецкие врачи готовятся к открытию амбулатории в здании Института красоты

18-я больница Киевского района расположена в трёх километрах от Донецкого аэропорта, уничтоженного в ходе ожесточённых боёв с ВСУ, и не работает с 2014 года. Проукраинские ресурсы это объясняют, например, так: «„Командиры“ орков, Гиви и Моторола, а также российские военные начали больницу использовать по своему усмотрению: сначала размещали своих раненых, больница стала пунктом сортировки орков с дальнейшим отправлением их в другие точки и как хаб, из которого „груз двести“ увозился на кладбища (из-за жары стоял жёсткий трупный запах вокруг больницы, местные жители даже приближаться к ней не хотели). Сколько там орков было раненых, никто не знал и не узнает. Многие не знают и о том, что новые „власти“ часто заставляли докторов под дулами автоматов лечить своих раненых. Но были и врачи, которые „по зову сердца“ / за пайку помогали оккупантам не умирать», — цитата с телеграм-канала «Фашик Донецкий». Седлов утверждает, что здание больницы начали обстреливать ещё до появления там вооружённых повстанцев; так или иначе, ярко-бирюзовый корпус ремонту сейчас не подлежит — дорого. С новым главврачом 18-й, Геннадием Татарченко, который в начале войны работал в стационаре стоматологом, встречаемся с здании бывшего Института красоты Поплавского. Здание строилось ещё при СССР как больничный корпус, затем было занято частной клиникой. Хозяин Института красоты после начала военных действий уехал, корпус пустовал, но повреждения получил незначительные. Теперь персонал больницы совместно с муниципальными властями и волонтёрами готовит его к приёму пациентов.

— Сколько нужно плит Армстронга, вы посчитали? — спрашивает Седлов у главврача. «Плиты Армстронга» — это детали навесного потолка.

Геннадий Татарченко что-то гудит из-под маски — карантин на территории ДНР тогда ещё не ввели после летних послаблений, но ожидали на днях. После обсуждения необходимых стройматериалов, с которыми помогает Седлов, главврач повёл нас по будущим врачебным кабинетам. Показывает лабораторию, процедурные, гинекологический кабинет. На стене от Института красоты осталось панно с девушками в венках. «Врачи, медсёстры сейчас уже работают кто где, но приходят в своё свободное время в больницу и занимаются ремонтом, — буднично говорит доктор. — Надеемся в этом году уже открыться». Но в 2020-м больница так и не открылась — ремонт затянулся.

— Я теперь тоже житель Киевского района, поэтому лично заинтересован! — шутил Седлов во время нашего визита.

После осмотра нового корпуса идём к старому: выбитые стёкла, обрушенные козырьки, на высоте качается полуоторванный кусок карниза. Странно, но ярко-бирюзовая краска за годы не потускнела, разве что кое-где слегка закоптилась.

Обратно едем на уазике Седлова по Киевскому проспекту — когда-то трассе, ведущей в Донецкий аэропорт. Яростно-солнечный день придаёт настроению некоторую приподнятость, несмотря на следы войны, заметные то тут, то там: разбитые магазины, необитаемые офисные здания без стёкол, выбоины на плитке и лоджии жилых домов, забранные вместо стёкол плёнкой. «Я как-то со временем к этому не только прикипел... а пожалуй что и полюбил этот город», — просто говорит Седлов.

III. СИЗО

Как российские добровольцы оказываются в СИЗО Донецка, а местные ополченцы — в очереди на депортацию из России

Окрестности донецкого СИЗО могли бы служить тестом на COVID-19, при котором на время утрачивается обоняние. По мере приближения к этой постройке в старой части города, так называемой «старой Юзовке», тебя всё гуще обволакивает тяжёлый запах неволи, и это не метафора, разве что небольшое преувеличение.

Мы с Седловым приехали перед самым началом карантина, когда должны были прекратить принимать передачи, и поэтому парковка была забита машинами. Пеший народ, нагруженный пакетами и баулами, также тянулся к крыльцу. «Надо признать, что власти пошли навстречу и продлили время приёма передач на несколько дней», — констатирует Седлов. Мы поднимаемся по выщербленным ступеням и оказываемся в комнате площадью сорок квадратных метров с двумя работающими окошками, смежной с небольшим офисом. В офис люди подают заявление на передачу с перечнем вещей и продуктов, затем оседают в этом своеобразном зале ожидания. Оседаем — стоя — и мы: сидячих мест немного, и они с безмолвного общего согласия заняты пожилыми женщинами. Вернее, самыми пожилыми, потому что основную массу посетителей составляют женщины от пятидесяти и старше — матери. Ещё процентов тридцать — мужчины разных возрастов. Молодых женщин — несколько человек, некоторые даже с детьми. И как на парковке у изолятора нет дорогих машин, так здесь нет дорого одетых людей. На часах одиннадцать утра, но многие выглядят усталыми и помятыми.

Седлов объясняет, что это единственное СИЗО на всю республику, арестантов свозят сюда со всей агломерации, их близкие тоже приезжают кто из Шахтёрска или Тореза, кто из Дебальцева или Новоазовска. Люди стоят довольно плотно, то над той, то над другой группой вьётся тихий, шероховатый донбасский говорок, но большинство ожидают в молчании. Мы с Андреем тоже молчим, но даже и не имея твёрдого прононса, по которому здесь вычисляют северян, ловлю себя на мысли: выглядим иностранцами. Даже после многих месяцев, проведённых на Донбассе, выходцев из России отличает от местных подспудная уверенность в существовании неких правил цивилизации. На Территории, где уже много лет эти правила заменяет не совсем прозрачная система отношений, это сразу бросается в глаза. Для себя я называю это «синдромом красного паспорта».

Своим подопечным, повстанцам из России, Седлов привёз два пакета с самым необходимым. Заглядывая внутрь одного, вижу там чай, сахар, блок сигарет и предметы гигиены. У остальных посетителей багаж куда солиднее: мешки с картошкой и луком, пластиковые канистры с солёными огурцами, коробки печенья, пластиковые тазики, тюки с постельным бельём, у кого-то даже веник. Я наблюдаю, как очередной посетитель проталкивает в окошко меж прутьями решётки канистру огурцов; Седлов ловит мой взгляд и усмехается: это ещё что! Вот когда кто-нибудь приносит, например, крупный арбуз... Вскоре мы наблюдаем и проталкивание арбуза. Но если я могу понять желание порадовать сидельцев фруктами, сладким или табаком, то та же картошка вызывает недоумение. «А вы что думали — там пансион?.. — жёстко говорит Седлов. — Арестанты сидят фактически за свои деньги... Не хватает самого необходимого. Кормят — ну, как... капуста с рыбой, и то взрослому мужику на один зуб».

Мы ждём несколько часов, после чего приём передач прерывается на обед. Народ не уходит, боясь пропустить возобновление приёма и свою фамилию. Я позорно смываюсь, оставляя Седлова у окошек. Мне действительно нужно проверить мессенджеры: должен написать редактор. Но едва ли не больше мне хочется присесть на террасу какого-нибудь кафе и вдохнуть не спёртый запах тюрьмы, а сильный и очевидно вольный аромат — например, свежего кофе. Седлов остаётся — ему одинаково хорошо дышится везде.

В один из дней мы снова сидим на террасе той же «Легенды», и Седлов рассказывает, как развивалась его донбасская правозащитная деятельность. По словам Андрея, в первые годы возникало много проблем с местными ополченцами, после заморозки конфликта выезжавшими с Донбасса в Россию.

Приезжая туда, они не знали российского законодательства, по которому иностранный гражданин должен встать на регистрацию в течение недели, попадали в полицию — и дальше их выдворяли. «В какой-то момент это превратилось в настоящую головную боль. Я проводил ликбез, по пунктам, — чеканит Седлов. — Во-первых, брать с Территории в Россию все свои документы, паспорт Украины или ДНР/ЛНР, свидетельство о рождении, военный билет обязательно. Во-вторых, с этими документами — сразу в миграционную службу, тогда это называлось у нас ФМС, и подаёшь на временное убежище. Потому что иначе — депортация, и не куда-нибудь, а на Украину. А то потом начинается: ах, какая плохая Россия! Парень, ты за эти семь дней успел совершить пару административных правонарушений или же превысил все сроки регистрации, вплоть до полугода, а теперь — „Россия плохая“! Поэтому с какого-то момента я начал приходить здесь к офицерам и говорить: товарищи, у вас бойцы после увольнения уезжают в Россию. Вот мои телефоны, донесите до них: въехал в Москву — позвони, не знаешь, что делать, — позвони. Сначала регистрация, временное убежище, только после этого ты устраиваешься на работу. И ни в коем случае не влезать в серые схемы трудоустройства, как часто бывает при устройстве без регистрации, — потом зачастую попросту кидают на зарплату». 

Среди наиболее громких случаев, которыми занимался КПЦ «Война и мир», — дело Филиппа Венедиктова. Седлов комментирует: «Тяжёлый случай, поначалу было по нему аж решение ФСБ: тридцать лет невъезда в Россию».

Набираю по WhatsApp Филиппа Венедиктова, который сейчас живёт в Челябинске и женился на местной. Тот бодрым голосом рассказывает свою историю: «Меня призвали в ВСУ из Кривого Рога летом четырнадцатого, сначала это было оформлено как сборы резервистов... То есть ты находишься в части, формально сохраняя гражданское место работы — у меня это была рудообогатительная фабрика... получаешь какие-то небольшие деньги. При этом „сборы“ длятся и длятся, а у нас, взрослых мужиков, у большинства семьи... Постоянно предлагают заключить контракт и получать уже военное денежное довольствие. Ещё приезжают агитбригады из студентов, рассказывают, как на Донбассе чеченские наёмники насилуют наших женщин. Многие в итоге подписывали этот контракт. Я не подписал. Но и без него в какой-то момент стало известно, что нас на днях отправят воевать в АТО. Тогда я купил „увал“ [увольнение] у старшины, переоделся в гражданское и добрался до Днепропетровска. Это уже был август четырнадцатого года. Там взял билет на автобус до Донецка. Да, война вовсю, но автобусы ходили. По пути проехали четыре блокпоста: два украинских, там вообще ничего не спрашивали, а на третьем всех мужчин вывели из автобуса и начали узнавать, куда и зачем. Я сначала рассказал сказку о том, что еду к девушке в Донецк, чтобы вывезти её из войны, а потом увидел у парней георгиевские ленточки и говорю: „Ба! Так вы ополченцы?.. Тогда другая история: еду к вам воевать против бандеровцев“. Это был блокпост батальона „Восток“. Пропустили. А на последнем блокпосту, перед Донецком, уже сразу сказал про ополчение. Меня тут же посадили «на подвал», три дня там сидел, особист ополченский допрашивал — никакой жести, но с шутками-прибаутками, вроде „а-ха-ха, ну если ты украинский диверсант, — а у меня военно-учётная специальность соответствующая, — то я тебя застрелю“. После этой проверки поступил в батальон „Оплот“, затем ещё в нескольких воевал подразделениях».

На вопрос, почему он, гражданин Украины, не захотел воевать в рядах ВСУ, а поехал и вступил в ополчение, Филипп отвечает так: «Потому что я русский, и те ценности, которые в ВСУ приказывали защищать с оружием в руках — убивать на востоке страны русских за то, что они не приняли нововведения нацистов, убийства в Доме профсоюзов [Пожар Дома Профсоюзов в Одессе 2 мая 2014 года], атаки на мирных граждан с помощью авиации, артиллерии, — для меня неприемлемы. Я принял решение воевать за то, что считаю правдой. Защищать людей, которые попали в беду просто потому, что они русские. Да и не только русские: мы ведь всю историю нашей великой России становились неоднократно на защиту различных народов и наций».

Венедиктов делает небольшую паузу и продолжает: «Уволился по здоровью в семнадцатом и вышел в Россию, и да — были проблемы... Так, скажем, недопонимание произошло со стороны компетентных органов: собирались меня выдворить на Украину. Андрей Седлов тогда очень помог, ездили с ним и в Госдуму, и с помощником депутата встречались. Это самоотверженный человек, который, к сожалению, не имеет должной поддержки во власти. Я ему очень благодарен. Основную работу по моему делу сделал он».

По словам Седлова, решение о выдворении Венедиктова «было принято по банальному недосмотру». Он заверяет, что ополченец был одним из самых дисциплинированных его подопечных и вовремя подал документы на регистрацию, но тогда как раз шла реформа Федеральной миграционной службы (ФМС) — её преобразовали в Главное управление по вопросам миграции (ГУВМ), и чиновники сказали ему подаваться не на убежище, а на разрешение на временное проживание, чтобы потом получить прописку. «Он подаёт, а тут выясняется, что этой квоты нет... Его обвинили в нарушении, пошла история по линии ФСБ, а там выяснилось, что он поначалу служил в ВСУ, затем перешёл на нашу сторону и воевал уже за нас... Мы тогда обошли всех, дошли до генерал-майора Казаковой, главы управления по миграции. Помогали депутаты Шаргунов, Тайсаев, лидер „справороссов“ Сергей Миронов. Шаргунову вообще респект, он в своё время сам мне позвонил, и с тех пор мы успешно сотрудничаем», — рассказывает Седлов. 

Писатель и депутат Государственной думы Сергей Шаргунов — один из тех людей в российской власти, кто оказывает поддержку не только Андрею Седлову, но и вообще по делам как ополченцев, так и политэмигрантов с Украины. Мы знакомы с Шаргуновым достаточно давно, поэтому он говорит без церемоний: «Да, мы с Седловым приезжали и в Центр временного содержания иностранных граждан и вообще довольно много сотрудничали. Кого-то нам удавалось вернуть прямо с границы, а иногда моя помощь по таким делам заключалась уже в найме адвоката — как с Еленой Бойко, которую сейчас судят на Украине». Елена Бойко — журналистка из Львова, выступавшая с критикой украинской власти после Майдана. В 2015 году уехала в Россию, в январе 2019-го депортирована за нарушение правил пребывания, провела год в СИЗО Львова, в марте 2020-го была отпущена под залог усилиями адвокатов. «Понимаешь, — говорит Шаргунов, — история и с ополченцами, и с активистами патриотического толка такая, что ими у нас в России действительно системно не занимаются: официоз старается этих людей не замечать, а для либеральных „прогрессистов“ их в лучшем случае не существует, в худшем — все эти поборники „человеческих прав“ только и мечтают, чтобы идеологическим оппонентам дали на всю катушку. Как в случае с Бенесом Айо, когда мне пришлось попросту поднимать трубку правительственной связи». Бенес Айо — гражданин Латвии, прибывший в Россию по паспорту ДНР и задержанный по запросу Интерпола в посёлке Урдома Ленского района Архангельской области. «А потом, — продолжает политик, — в „Новой газете“ вышла статья возмущённая — что за непорядок, почему его не выдали на расправу. Понятно, что многие из поборников „русского мира“ — люди настолько яркие, что неудобны обеим сторонам. Часто их хотят выдворить по принципу „как бы чего не вышло“».

Корнем проблем уехавших в Россию ополченцев Седлов считает «несовершенство законодательства и непризнанность республик», а корнем социальных проблем на Донбассе, помимо самой войны, — то, что он называет «донбассятством» — унаследованной от Украины привычки решать большинство проблем вне правового поля, деньгами или по принципу кумовства. «Этого тоже нельзя отрицать, — говорит он. — Часто бывают случаи, когда я пытаюсь помочь людям с местными документами, а они мне — нужно пятнадцать тысяч „на лапу“. Но если мы будем каждый раз кормить этих мироедов, то так всё дальше и продолжится...»

«В РФ до сих пор нет, например, понятия административной амнистии, — рассуждает он, — а ведь многие ребята уехали на заработки ещё после окончания горячей фазы в пятнадцатом году, и они до сих пор в России не легализованы. Сейчас, чтобы легализоваться в РФ, такому человеку надо незаконно просачиваться на территорию республик, потом уже официально выезжать в Россию, делать пересечение и подавать на временное убежище. Амнистия бы этот вопрос сняла».

Тем не менее Седлов признаёт, что начавшаяся выдача российских паспортов жителям Донбасса в упрощённом порядке если не сняла вопрос с возможным выдворением, то сделала его куда менее острым: таких случаев стало на порядок меньше. С 2019 года более 400 тысяч жителей Донбасса получили российские паспорта. На самой же Территории проблема бывших ополченцев стоит по-прежнему: многие не просто попадают в тюрьму по различным обвинениям, но и годами находятся в СИЗО, ожидая суда.

Мы встречаемся с подопечным Андрея по имени Илья, позывной «Электрик». Его дело — из относительно лёгких, к тому же Седлов подключился к нему на раннем этапе по просьбе своего бывшего подопечного Александра «Лютого» Агапова, фотография которого, сделанная весной 2014 года в Запорожье, облетела мировые СМИ: на ней Лютый стоит перед толпой украинских националистов, словно партизан перед расстрелом. Илья, как и Лютый, — один из так называемых «трёхсот запорожцев», которые 13 апреля 2014 года шесть часов стояли на Аллее Славы родного города в окружении толпы, защищая памятник Ленину, пели «Вставай, страна огромная», пока их закидывали камнями. После этого события Илье «Электрику» пришлось уехать из родных мест, он воевал в батальоне «Восток» и до сих пор остаётся действующим военнослужащим ДНР, одновременно находясь под следствием. Историю свою Электрик описывает скупо: в Донецке появился человек, который принимал участие в сожжении Дома Профсоюзов в Одессе 2 мая 2014 года; Илье и его напарнику приказали следить за его машиной. После сдачи рапорта Илью арестовали, а позже обвинили в сговоре с целью похищения человека с последующим требованием выкупа. Во время нашей встречи Илья внешне спокоен, говорит уверенно: «Ни я, ни мой напарник в этом деле корыстных побуждений не имели. Мы выполняли команду, как солдаты».

После разговора с Ильёй я спрашиваю у Седлова, каково, на его взгляд, соотношение содержательных обвинений к военнослужащим на Территории к сомнительным.

— Проблемы ополченцев с законом здесь я бы разделил на три категории. Тридцать процентов — это однозначно невиновные люди, другая треть — выполнявшие волю командира и не знавшие, к чему это приведёт, как дело того же Ильи «Электрика». А другого моего подопечного командир поставил на пост: сказал стоять у дома и не пускать никого. В это время из дома с другой стороны выносили имущество.

— На шухер, по сути, поставили? 

— Ну вроде того. И последняя треть — действительно виновные в уголовных преступлениях под сурдинку войны... Таких я бы сам приговаривал к большим срокам. Как недавнее дело Андрея «Скрипача» Куцкого, который, я уверен, был убит другим ополченцем. По этому делу я помог гражданской жене Скрипача найти адвоката, они вместе ведут работу... Кстати, скоро будет заседание, на нём можно поприсутствовать.

IV. Суд

Как суд разбирается, убивал ли Одесса Скрипача

Военный суд ДНР находится в здании сталинской постройки, окружённом старыми деревьями. Во дворе сложены снарядные ящики, вход укреплён. Когда я рассматриваю укрепления, Седлов вполголоса говорит мне: «Я бы на вашем месте не показывал столь явного интереса». У проходной стоят адвокат по делу Андрея «Скрипача» Куцкого, крепкий мужчина средних лет, и стройная рыжеволосая девушка — это Катя Катина, военкор и невеста убитого Скрипача. Дело слушается по её иску, официальной версией смерти Куцкого было сначала умышленное убийство, а затем — убийство по неосторожности. Ответчик — боец снайперского взвода, которым за некоторое время до смерти был назначен командовать Куцкий. До войны Куцкий был музыкантом, никогда не держал в руках оружия, а на войне прославился — как снайпер. Погиб он осенью 2019-го, вскоре после прибытия в часть, во время застолья по случаю его вступления в должность комвзвода. Катя считает, что во время пьянки возникла ссора и ответчик попросту застрелил её жениха. По Катиной версии, убийца сам метил на место командира взвода.

После проверки документов попадаем внутрь. На стульях в коридоре уже сидят процессуальные противники по делу — сухощавый мужчина средних лет и его гражданская жена, молодая блондинка с удивлённым лицом. Рядом с ними — решительная, хищная адвокат. Заседание задерживается, опаздывает прокурор, крепкий сутулый мужчина в джинсах и футболке-поло. Когда он появляется, мы все втягиваемся в зал и занимаем места. Судья знакомит собравшихся с материалами дела — в основном это приказы по воинским частям, где в разное время служили ответчик и Скрипач. Несколько раз судья задаёт вопросы ответчику; по злой иронии, у ответчика позывной «Одесса» — город, откуда родом погибший. В конце заседания адвокат Катиной подаёт ходатайство о вызове на опрос военного следователя из Новоазовска — он первым получил материалы дела, — а также об осмотре снайперской винтовки Скрипача, из которой, по версии следствия, и был произведён выстрел, повлёкший смерть. Адвокат ответчика пытается возражать, но судья удовлетворяет оба ходатайства.

После суда заезжаем за цветами и отправляемся на кладбище. Катя кладёт цветы к могиле Андрея и к ещё одной, свежей, рядом. «Это моя тётя», — объясняет она. У Скрипача нет родственников в Донецке, кроме Кати и её семьи. Родители-одесситы отношения с сыном-ополченцем прервали.

V. Неизвестность

Как часто находятся бесследно пропавшие в зоне боевых действий

Интеллигентная пожилая пара присаживается за стол. Суховатый, седой как лунь Анатолий Алексеевич и его жена Ирина — родители Владимира Рябова, пропавшего 14 июня 2020 года. Седлов просит их поделиться обстоятельствами исчезновения сына. Анатолий Алексеевич рассказывает:

— Сын живёт в Макеевке со своей гражданской супругой Катей. В тот день около девяти утра он вышел из дома, сказал ей, что поедет к нам. Сел, как я предполагаю, в автобус 111-го маршрута, следующего из Макеевки в Донецк. Обычно он нам звонил предварительно, но тут не позвонил, мы его вообще-то и не ждали... И телефон с собой не взял. Дело в том, что до этого его задерживали по делу о неуплате налогов предприятием... Он работал в магазине секонд-хенд, принадлежащем одному предпринимателю, который сейчас живёт в России. Владимир около года провёл в СИЗО по этому делу, вышел 2 мая. И он, видимо, боялся, что будут отслеживать его перемещения по мобильному, или что... В два часа дня нам позвонила Катя, спросила, скоро ли он приедет — они в гости собирались. Мы ответили, что он к нам не приезжал. С того утра его никто не видел. В июле мы обратились к Андрею.

— А не мог он... попытаться скрыться? Если боялся уголовного преследования, — осторожно предполагаю я.

— Там не нашли никакого состава, — сухо отвечает Анатолий Алексеевич. — И он ничего не взял с собой, буквально в шортах и майке... 

— Он дал бы о себе знать, обязательно, — вступает Ирина. — У нас, понимаете, такие отношения... И у него с Катей, они очень близки.

— Признаться, я рассматривал и этот вариант, но практически исключено, — добавляет Седлов. — Даже если предположить, что Владимир решил тайно выехать за пределы Территории, за такое время он бы уже оказался «за ленточкой» [границей] и, действительно, дал бы о себе знать родне. 

После исчезновения сына родители и жена связались с полицией — Анатолий Алексеевич сам бывший милиционер, полковник в отставке, — обзвонили больницы и морги. Донецкая общественная организация по содействию родственникам без вести пропавших «Союз матерей без вести пропавших сыновей», куда они обратились, навела справки по своим каналам, а в районе места жительства Андрея и в автобусах 111-го маршрута расклеили объявления: «На вид 40 лет, борода с проседью, на внутренней стороне предплечья шрам 10 см».

«Союз матерей без вести пропавших сыновей» был зарегистрирован в 2019 году, и за это время к нему обратилось порядка полутора сотен семей: люди на Территории пропадают, но редко находятся: лишь восемь человек нашли, и только четверых из них — живыми. Поисковая работа строится обычным для таких организаций порядком: обращения в больницы, госучреждения, МВД ДНР, расклейка объявлений на стендах. Мониторятся соцсети, привлекаются журналисты. «Есть ряд обращений ещё с 2015 года, — рассказывает Седлов. — Многие из пропавших тогда россиян, можно предположить, до сих пор находятся в плену — если живы, конечно. Есть и люди, которые обращаются с территории Украины, там вообще тяжёлый случай... Почему? С их структурами непонятно как взаимодействовать, вот почему». В базе «Союза» — и те, кто пропал в ходе боевых действий, и те кто исчез в Донецке в период относительного порядка. И нынешние случаи, чаще уже не связанные с войной, — пожилые люди с расстройствами памяти и психики, или вот такие случаи, как с Владимиром Рябовым.

Отец Владимира внешне держится, матери разговор даётся тяжелее. Когда мы прощаемся, Ирина готова расплакаться: «Не может же человек пропасть просто так... в никуда», — повторяет она.

VI. Церковь

Как донецкий храм перебирается из временного убежища в ДК Маяковского

Новенькая охристо-жёлтая церковь в ранневизантийском стиле неожиданно вырастает у дороги. Здание окружено строительным забором из профиля, местами покосившимся. Из-за калитки надрывается белёсый пёс. Храм преподобных Антония и Феодосия Киево-Печерских находится в посёлке Шахты-29 Петровского района Донецка. Этот район был среди тех, что подвергались наиболее интенсивным обстрелам ВСУ. Строить церковь начали ещё до войны, а службы всё это время проводили в здании сталинского ДК Маяковского. Теперь храм готов, остался последний штрих — забор.

Мы стоим у церкви с Седловым и Виктором Ищенко, депутатом Народного совета ДНР. Ждём батюшку. Функция Седлова здесь в основном коммуникационная — между батюшкой и депутатом, плюс он хочет создать для прихода сообщество в соцсетях и объявить сбор пожертвований. Ищенко — один из немногих медийных депутатов республики, он охотно сотрудничает с волонтёрами, принимает участие в различных социальных проектах. По образованию медик, много лет отработал в больнице. Это спокойный, несколько вальяжный мужчина солидного возраста. В горячую фазу конфликта принимал участие в боевых действиях.

Подъезжает священник, отец Игорь. Про себя я его сразу определяю как «нестрогого батюшку». Немолодой, улыбчивый и подвижный, с иконописным лицом. Похоже, из приазовских греков. Отец Игорь рассказывает, что храму и правда очень нужен забор: «А то люди мимо едут, видят, что вроде бы ещё стройка, и не заходят в храм... Ещё нужно дорожки проложить, а то, видите, у нас пока из чего попало дорожки. Скоро наступит грязь, люди будут пачкаться, нехорошо. А вот здесь у нас виноград, двенадцать сортов. Пока урожай невелик, освящаем виноград на Преображение и раздаём прихожанам. Потом, может, своё вино будем делать, для таинства Причастия...» Ну точно грек, — подумала я, а когда для верности спросила, оказалось, что не ошиблась.

— Батюшка, говорят, вы сами храм проектировали?

— Ну, не всё сам, помогали, но принимал участие. Он немного необычный получился, да.

Храм действительно как будто перенесён в шахтёрский посёлок откуда-то с южных берегов Понта Эвксинского. Звонница на крыльце, внутри белые стены, жертвенник, полтора десятка икон. 

— Видите, даже иконостаса пока нет, — говорит отец Игорь, показывая мне храм с высоты хоров. — Будто у католиков, — хмурится он. — Но иконы дороги, ох. А плохо делать не хочется, это же нас уже не будет, а иконостас будет стоять.

Депутат Ищенко по результатам визита предлагает привлечь для строительства церковного забора заключённых одной из колоний. Позже я спрашиваю Седлова, на каких основаниях. «Для прихода это выйдет дешевле, но и для зэков незабесплатно... Если у заключённых есть работа, они получают за неё какие-никакие деньги. Да и всё лучше, чем просто сидеть изнывать».

Через пару дней посещаем старый храм в здании ДК Маяковского. Огромная сталинская постройка выглядит полузаброшенной и полуразрушенной, в 2014-2015 годах сюда часто падали снаряды и попадали пули. Единственное живое помещение — импровизированная церковь в одном из залов ДК: самодельный иконостас, пианино. «Народ не особо к нам ходил, — признаётся отец Игорь. — Говорили: как же, мы здесь плясали, а теперь что — молиться будем?..»

За зданием ДК — заросшее футбольное поле и старый парк. Седлов, улучив момент, шепнул мне, что в парке этом находится местное родноверское капище.

VII. Кладбище

Кто устанавливает памятники Ромео, Корейчику, Казаху, Мотору, Весне, Михасю и Байконуру

Строим у заправки втроём: я, Седлов и бывший ополченец Дмитрий, позывной «Рубин». Пьём кофе. Скоро должна подъехать бригада рабочих, и вместе с ними мы отправимся на Лесное кладбище города Макеевки. Дмитрий не жалуется даже, скорее повествует о трудностях с получением пособия по ранению: документы забрали для обработки и последующей подачи исков Украине, денег до сих пор нет. Сам он харьковчанин, воевал с 2014-го — в казачьих подразделениях, затем в батальоне «Восток», потом в сформированном из бойцов «Востока» подразделении Народной милиции. Невысокий скромный человек. Незаметный.

На кладбище едем, чтобы проследить за установкой памятника другу и сослуживцу Дмитрия, добровольцу из Челябинска Роману, позывной «Ромео», убитому снайпером на Авдеевской промке 3 февраля 2018 года. Деньги на памятник собрал челябинский филиал прилепинской партии «За правду» при участии Филиппа Венедиктова, а установкой памятника на месте занимается КПЦ «Война и мир», поскольку мать Ромео из-за карантина сейчас не может попасть в Донецк.

Подъезжает машина строителей, мы садимся в уазик Седлова и долго катим какими-то микрорайонами, посёлками, перелесками, или «посадками», как говорят на Донбассе. На кладбище рабочие деловито снимают крест с могилы Ромео и начинают мешать цемент. Мы с Дмитрием идём вдоль могил. «Это Корейчик, во-от такой был пацан, жаль, молодым погиб... Это Казах, тоже с моей роты паренёк, в восемнадцатом году погиб, Царствие Небесное. Дальше — с третьей роты, 1995 года рождения, Лёха „Весна“, погиб в бою, пуля в шею, „двести“ сразу... Бывай, брат, Царствие Небесное... — Дмитрий похлопывает по камню, как по плечу. Пробираемся между могил дальше. — Вот тоже ребята с нашего подразделения, — продолжает Дмитрий. — Это ещё один россиянин, с моей роты хлопец, позывной „Михась“. А это близкий мой боевой товарищ, Барготин Толя, позывной „Байконур“. Погиб на Покрова восемнадцатого года. Диверсионная группа противника зашла на позицию, перерезала „полёвку“ — связь, и все сидели ждали, кто придёт ремонтировать. Ну вот, двое пришли — Толя и Мотор, второй с Луганской области. Два „двести“. До войны Толя работал на Байконуре, на стартовой площадке, корабли эти космические запускали они... в космос. Началась война, приехал по зову сердца, защищать народ Донбасса... Царствие Небесное!..»

Я некоторое время смотрю на памятник Байконуру, который запускал корабли в космос, а теперь приобрел Царствие Небесное. На кладбище сильно дует, в небе стоит яркое осеннее солнце. Ряды однотипных памятников военным тянутся далеко. Ветер доносит обрывки фраз рабочих, устанавливающих памятник ещё одному погибшему на Территории. Кажется, скоро снова война.