На берегу «Чёрной дыры»

21 марта 2019

В Московском музее современного искусства завершилась выставка «Промзона», посвящённая руинам заводов Дзержинска — города, считавшегося столицей советской химической промышленности. Художник Павел Отдельнов пять лет рисовал, фотографировал и снимал на видео заброшенные цеха, где делали химоружие, противогазы и ДДТ, читал заводские многотиражки, снимал с квадрокоптера накопители вредных отходов и интервьюировал своих родственников — на секретных дзержинских предприятиях работали три поколения его семьи. Самиздат отправился в Дзержинск, где делали снаряды для Великой Отечественной, заглянул в «Чёрную дыру» — один из самых опасных резервуаров с химическими отходами в мире — и узнал, как за её горизонтом событий из липкой массы фенола, цианида, ртути, свинца и мышьяка живут люди.

Художник Павел Отдельнов смотрит на «Чёрную дыру» из космоса и отматывает время назад. Программа Google Earth показывает: в 2015-м вокруг карстовой воронки диаметром 100 метров ещё рос лес. В феврале 2018-го деревья пропали, а вокруг провала, наполненного ядовитой чёрной зловонной жижей, появилась дорога. К концу 2018-го на берегу нарисовались странные объекты — два чёрных параллелепипеда. «Похоже, строят инфраструктуру по сжиганию отходов», — говорит Павел, глядя на спутниковый снимок.

Последний раз он был здесь за пару месяцев до установки чёрных параллелепипедов и не знает, когда окажется тут вновь: «Больше нет интереса, связанного с выставкой». Из космоса вонь не ощущается, и Павел собрал немного содержимого «Чёрной дыры» в стеклянную склянку с легко открывающейся пробкой — чтобы каждый посетитель выставки мог почувствовать советскую химию.

Романтически настроенные дзержинские сталкеры называют стихийную свалку завода «Оргстекло» «пустой глазницей на лице земли». До конца 2019 года её должны обезвредить в рамках федеральной программы ликвидации накопленного экологического ущерба; работы курирует Корпорация «ГазЭнергоСтрой». Антрацитово-чёрную липкую массу, содержащую фенолы, цианиды, немного ртути, свинца и мышьяка, откачают, смешают с песком, несколько раз сожгут в специальной установке, а пепел вернут обратно в «Чёрную дыру».

По плану вместе с «Чёрной дырой» корпорация наконец-то сотрёт с карты дзержинской промзоны ещё две старые опасные свалки: самый большой в Европе полигон бытовых отходов «Игумново» и гигантское озеро с соляными шламами завода «Капролактам», которое в народе называют «Белое море». На «Капролактаме» в молодости работал отец Отдельнова Александр. На «Оргстекле», несущем основную ответственность за сбросы в «Чёрную дыру», познакомились и всю жизнь проработали его дедушка и бабушка. Снятые с коптера отстойники и видеоинтервью с родственниками Павла вошли в фильм «Субъекты памяти», который показывали на выставке «Промзона» в ММОМА. Несколько лет назад Павел Отдельнов впервые поднялся над «Белым морем» на квадрокоптере. «Я не предполагал, что сверху шламы могут выглядеть так завораживающе красиво, — это похоже на поверхность другой планеты», — говорит он мне, приближая море в Google Earth. За пять лет, что Павел готовил проект, умерли обе его бабушки, сотрудницы дзержинских химзаводов. «Жидкость, которая растекалась и застывала, образовала причудливый рисунок. Получился огромный экран, который, как океан Солярис, хранит в себе память и образы прошлого», — пишет Отдельнов в каталоге своей выставки.

Гиннесс и токсины

«Чёрная дыра» почти не пахнет. Мы вместе с экологом-активистом Дмитрием Левашовым, руководителем регионального отделения «Союза за химическую безопасность», уже полчаса ездим по Восточной промзоне Дзержинска — мимо руин, которые рисовал Отдельнов, действующих предприятий и огромного количества свалок. По словам Дмитрия, по опасности эти места не уступают объектам, которые должны ликвидировать до 2019 года, — просто не все свалки попали в приоритетный список. «Владельцам заводов это невыгодно, — объясняет эколог.

— Государство наверняка попросит скинуться на утилизацию, а это огромные деньги». Снятая с коптера «Чёрная дыра» выглядит гораздо менее эффектно, чем «Белое море»: просто тёмная поверхность с ржавыми прожилками. Это, впрочем, не мешает ей быть одним из самых токсичных отстойников в мире. Обычно проекты шламонакопителей разрабатывают заводские инженеры, но в древний природный карстовый провал отходы сбрасывали несанкционированно и стихийно, не укрепив дно. Ядовитые вещества почти пятьдесят лет расходились по грунту, отравляя почву в нескольких километрах вокруг. Говорят, когда в «Дыру» ещё сбрасывали отходы, находиться на её берегу дольше десяти минут было невозможно: в горле начинало першить, голова болела, от запаха кислоты тошнило и слезились глаза.

В середине 1990-х Нижегородская природоохранная прокуратура предъявила «Оргстеклу» иск за несанкционированную свалку отходов. Примерно в те же годы журналисты придумали название «Чёрная дыра» — вскоре его подхватили чиновники, и оно прижилось. «Оргстекло» от претензий открестилось — свалка-то стихийная, а в конце 1990-х «Дыра» попала в Книгу рекордов Гиннесса как самый грязный малый водоём в мире. Рекорд больше не актуален, но СМИ, пишущие о дзержинской экологии или творчестве Отдельнова, вновь и вновь воспроизводят этот штамп. Впрочем, Дзержинск можно и сегодня найти на сайте книги в категории «самый химически загрязнённый город». В 1997-м он получил этот статус на основе данных о воздушных выбросах химических предприятий и средней продолжительности жизни дзержинцев: 42 года у мужчин и 47 у женщин. В 2006 году американские исследователи из Института Блэксмита присудили Дзержинску вторую строку в топе самых грязных мест планеты; на первой был Чернобыль.

— Я с самого начала говорил, что этот рейтинг — скорее политическое мероприятие, нежели исследовательское, — говорит Левашов. — Они действительно использовали выводы из актуальных на тот момент исследований, но при этом в рейтинге не было ни одного американского города — только ЮВА и Восточная Европа. Хотя в Штатах тоже есть проблемы с химическими загрязнениями.

Вскоре из Блэксмита пришло опровержение: представители Института извинились и объяснили, что вторая строка обусловлена исключительно алфавитным порядком (Чернобыль начинается с латинской С, Дзержинск — с D). Несмотря на это, от города отвернулись несколько инвесторов, а в 2011-м составители книги Гиннесса подтвердили титул Дзержинска как грязнейшего — «во многом благодаря новостным ресурсам, продолжающим цитировать Книгу рекордов Гиннесса», иронизируют на сайте организации.

Поверхность «Чёрной дыры» укрыта подтаявшим снегом, перемешанным с песком, а сам объект обнесён колючей проволокой. На берегу — оборудование для выкачивания отходов. Если не знать, что это одна из самых опасных свалок в мире, объект вообще не вызывает трепета. Водитель такси, коренной дзержинец, никогда раньше не слышал об этом месте и не бывал тут — как и многие его земляки. Павел Отдельнов говорит, что сам узнал о «Дыре», только когда уехал из Дзержинска.

Прозрачные тараканы

Первое крупное химическое производство появилось на месте будущего Дзержинска в 1915 году — здесь построили завод минеральных кислот. Через год из Петрограда в Нижегородскую губернию эвакуировали завод взрывчатых веществ, будущий «имени Свердлова». В местном краеведческом музее с гордостью рассказывают, что каждый второй снаряд, сброшенный на врага в годы Великой Отечественной войны, был сделан в Дзержинске; взрывчатку и детонаторы тут делают до сих пор.

В 1930-м населённый пункт получил статус города. В годы индустриализации тут появились десятки закрытых производств, на которых делали противогазы, бронебойное стекло для военных самолётов, тетраэтилсвинец и хлорированные жидкости. А ещё химическое оружие — ядовитые газы фосген, иприт и люизит. По официальным данным, ими никто никогда не пользовался. «Больше всех от химоружия пострадали сами рабочие — условия на производствах были нечеловеческие», — говорит Отдельнов.

После войны предприятия постепенно переориентировались на гражданскую продукцию. Одним из самых прибыльных стало производство гербицидов и инсектицидов. Последним в мире начальником цеха легендарного инсектицида ДДТ был отец Павла, Александр Отдельнов. В Шри-Ланке веществом уничтожали малярийного комара, в Анголе почти победили муху цеце, но в 1960-х учёные стали всё громче говорить о том, что ДДТ — мутаген и канцероген, вызывающий болезни печени, анемию и патологии плода. В 1970-х производство инсектицида запретили почти во всех странах мира. Дзержинский цех работал до конца 1980-х.

Как-то раз в 1986 году Александр осматривал цеховой склад и увидел тараканов. «Они были бесцветные, как мутноватая капля жидкости с ножками, — вспоминает он в книге „Без противогаза не входить“, выпущенной специально к выставке. — Видимо, в результате воздействия ДДТ хитиновый панцирь потерял цвет. Но в остальном — тараканы как тараканы». Кажется, к воздействию ядов рано или поздно привыкают и люди, и насекомые.

Александр Отдельнов прошёл путь от аппаратчика смешения растворов на «Оргстекле» до директора завода шампуней «Капелла» — партнёрский проект «Капролактама» и Wella, одно из самых технологичных предприятий Дзержинска. «Без противогаза не входить» — сборник рассказов почти обо всех цехах и производствах, где ему довелось работать. В книге Отдельнов-старший вспоминает, как под Новый год в одном из цехов «Капролоктама» по нелепой случайности вся смена из 12 человек отправились окисью углерода и умерли; как его жене приходилось отстирывать простыни от охристых следов впитавшихся в кожу химикатов; как отважный дежурный слесарь по кличке Орёл никогда не покидал завод, потому что всё время употреблял технический спирт и просто не смог бы пройти контроль на проходной. Все эти истории Александр стал записывать, выйдя на пенсию и переехав из Дзержинска в Нижний Новгород. Даже самые страшные производственные аварии он рассказывает со специфичным отстранённым юмором.

Из-за стратегического значения производств иностранцев в Дзержинск не пускали вплоть до начала 1990-х. К этому времени большинство дзержинских вредных производств обанкротились и либо закрылись, либо частично перешли новым владельцам. Но когда Александр проезжает мимо разрушающихся цехов, у него щемит сердце.

— Это всё работало, кипело. Несмотря на то, что там были вредные промыслы, вокруг цехов всегда стремились навести порядок — высаживали цветы, подстригали газоны. Неужели всё это было ошибкой? Химия — базовый сегмент экономики, нельзя постоянно качать нефть! Почему мы больше не производим всё то, что умели? Наши родители построили инфраструктуру, ТЭЦ, очистные сооружения, — неужели это больше никому не нужно?

Перед поездкой к «Чёрной дыре» Павел Отдельнов предупреждал меня: «Думаю, для большинства дзержинцев всё, что связано с химическим прошлым, — трудная тема. Возможно, людям будет больно об этом говорить».

Все твои трещинки

Под постами о шламонакопителях в дзержинских городских пабликах во «ВКонтакте» комментаторы регулярно каламбурят в духе «бюджетные деньги в „Чёрной дыре“ исчезают, как ... в чёрной дыре». В 2015 году главу компании-подрядчика, которой поручили работы по ликвидации объектов накопленного экологического ущерба до «ГазЭнергоСтроя», осудили на три года за мошенничество при исполнении контракта. Вместе с ним под суд пошёл сотрудник городской администрации, подписавший акт приёмки работ. Но вообще-то экология — далеко не главная тема для обсуждения в местных пабликах.

Репортёра телекомпании «Дзержинск» Алексея Алексеева в городе знают все. Земляки часто сравнивают его с блогером Ильёй Варламовым: в свободное от работы время Алексей публикует в соцсетях злободневные посты об облупившейся краске на исторических зданиях, сломанной площадке для инвалидов или сомнительном способе уборки снега. Судя по количеству записей (до шести в особо продуктивный день), Дзержинск — неиссякаемый источник такого контента. Для самых одиозных образцов бесхозяйственности местных властей журналист придумал ироничный хештег #ДзержинскГородСад.

На личные странички Алексеева подписаны многие местные чиновники и депутаты — он сходу может вспомнить с десяток случаев, когда после публикации его видеоскетчей в городе чинили дорогу, убирали сосульки или высылали ремонтную бригаду к пенсионерке, у которой дома течёт крыша.

— Мне часто пишут: «Вы такой классный чувак, а чего в гордуму не идёте?» Я всегда отвечаю: «Просто пиздеть не умею». Да и зачем мне это? Тешить самолюбие? Нет, я без думы больше полезного сделаю, — рассуждает Алексеев.

Алексею 42 года, он коренной дзержинец. Его родители всю жизнь проработали на «Капролактаме», сам он выучился в ПТУ на автослесаря, проработал по специальности ровно четыре месяца и ушёл в торговлю. А потом в его жизни появился интернет. В 2011 году Алексеев создал в «Одноклассниках» первое крупное дзержинское городское сообщество и оброс новыми социальными связями. Чуть позже, потратив пару месяцев на изучение основ вёрстки и программирования, с нуля создал краеведческий сайт «Дзержинск 1930».

— Я всегда безумно любил свой город. Помню, как в школе взахлёб читал книгу «Дзержинск социалистический» и газету «Дзержинец». С тех пор у меня была мечта упорядочить все эти знания — сайт стал её воплощением.

Тогда же, в начале 2010-х, Алексей устроился на телевидение. Сегодня журналист-блогер проводит мне экскурсию по центру города. Мы стартуем на главной площади, от памятника Феликсу Дзержинскому. Алексеев рассказывает, что сносить первого чекиста не планируют, как и переименовывать город: в конце концов, другого названия у него всё равно не было. От памятника двигаемся по проспекту Чкалова. Улица считается местной архитектурной достопримечательностью, потому что тут можно увидеть дома всех десятилетий жизни города: конструктивистские постройки тридцатых годов, сталинский ампир, хрущёвки, панельки и странные кирпичные среднеэтажки нулевых. Фасады домов на Чкалова выкрашены в сочные яркие цвета — лимонный, бирюзовый, персиковый, — но если приглядеться, на свежей штукатурке тут и там виднеются прожилки трещин, прямо как на космических съёмках «Белого моря». «Такой вот у нас капремонт», — констатирует Алексеев. В трёх минутах от центральной площади с памятником — руины советской котельной. «Сносить не будут, — Алексей отмахивается, — у нас, по-хорошему, много чего надо сносить». Зданий, состояние которых визуально можно было бы охарактеризовать как аварийное, в городе и правда много.

По пути Алексей подмечает все трещины и кондиционеры, незаконно установленные на отремонтированных сталинских фасадах, и обшучивает неубранный снег, но постоянно повторяет, что до безумия любит свой город и не планирует отсюда уезжать. Он рассказывает, что ему нравится продуманная советская планировка и отсутствие пробок. Мне кажется, к этому стоит добавить удовольствие от статуса местной знаменитости. Когда мы сворачиваем с Чкалова в парк «Радуга», где сегодня празднуют Масленицу, с Алексеевым здоровается буквально каждый второй.

— Главная проблема Дзержинска? — оживляется блогер. — О, на этот вопрос я отвечал много раз. Я думаю, это отсутствие любящего город руководства. Все думают, как бы украсть. Взять, например, историю с рейтингом Института Блэксмита. В городе тогда был новый мэр. Ему на ушко сказали: «Давай мы признаем Дзержинск местом экологической катастрофы, а нам за это денег дадут». Ну, он и согласился.

По некоторым данным, Институт Блэксмита перед включением Дзержинска в рейтинг подарил городу несколько водоочистных установок. А попытки сколотить политический (или экономический) капитал, обещая решить экологические проблемы, — местная политтехнологическая классика.

— По сути, от этих отстойников дзержинцам ни тепло ни холодно, — рассуждает Алексей. — «Чёрная дыра» вообще ближе к Нижнему Новгороду, чем к Дзержинску. Моё видение ситуации: иногда чиновникам просто нужно что-то делать. Полицию в милицию переименовывать, стрелки часов назад переводить. Думаю, кто-то просто пролоббировал необходимость срочно уничтожить эти свалки, чтобы распилить хорошие деньги.

Алексеев оставляет меня гулять по «Радуге», а сам идёт снимать видеоотчёт с Масленицы для своих соцсетей. Праздник ему нравится: по словам журналиста, парк «Радуга» создавал его знакомый — человек, который до безумия любит город.

Набат по суслику

В 1980-х мать художника, дизайнера и основателя собственной обувной марки Рустама Адюкова работала в одном из цехов «Оргстекла». Производство сотрудничало с Югославией — оттуда в качестве подарков советским коллегам периодически приходили посылки с дефицитными товарами. Руководство предприятия разыгрывало их среди сотрудников, и однажды Рустам, вернувшись из школы, обнаружил дома серую обувную коробку.

— У меня внутри всё упало, — вспоминает Адюков, — я подумал, это очередные ужасные чешки. Но когда я открыл крышку, был ошеломлён. Чёрные кроссовки городского типа, потрясающая футуристичная модель с серой подошвой и подкладкой цвета шотландской клетки! Для меня это стало посвящением. С тех пор все мои мысли крутились вокруг обуви.

Рустам записался в дзержинскую художественную школу и стал заниматься в местных творческих кружках. Он вспоминает, что в то время у молодёжи в Дзержинске было два главных развлечения: бегать по территории строящихся цехов (однажды он даже сломал руку, споткнувшись о бетонную конструкцию у завода «Корунд»; на страховку купил велосипед) и драться. На рубеже 80-х — 90-х город был поделён на территории, которые контролировали враждующие молодёжные группировки.

— Мне постоянно приходилось отстаивать своё пространство, это была сплошная проверка на прочность, — вспоминает Рустам. — Сам я в группировках не состоял, но оставаться в стороне не удавалось. Кажется, с того момента не многое изменилось: белых ворон у нас по-прежнему воспринимают агрессивно. Группировки распались, а культура насилия осталась.

Годы армейской службы Адюкова совпали с Первой Чеченской, и его отправили на фронт. Рустам был ранен, вынес офицера с поля боя, получил награду, демобилизовался и понял: в жизни хочет заниматься только искусством.

— Пять-семь лет после фронта я, как и многие, страдал от чеченского синдрома, — рассказывает дизайнер. — Это что-то вроде панических атак, когда ты в течение десяти минут из нормального состояния превращаешься в запуганное, забитое в угол существо. Многие лечатся от этого у врачей, но я смог подружиться со своим страхом. Я визуализировал его как отправную точку для дальнейшего творческого шага. Сейчас я иногда искусственно вызываю это состояние — если мне нужно сделать что-то важное.

Вернувшись в Дзержинск, Рустам с головой окунулся в изучение народных промыслов и обувное дело. Постепенно он стал выезжать на международные выставки и зарабатывать первые награды — в 2007-м, например, получил французскую национальную премию «Хрустальный башмачок». Сегодня большинство работ Рустама хранятся в европейских частных и музейных коллекциях. Адюков специализируется на арт-обуви — редком направлении декоративно-прикладного искусства, которым занимается считанное количество мастеров в мире. Он делает туфли и сапоги из материалов в диапазоне от бразильского ореха и зубов кашалота до драгоценных металлов и использует только ручные народные техники: плетение из конского волоса, шитьё гладью, эмаль, филигрань и так далее. В этом году у Рустама должна состояться персональная выставка во Всероссийском музее декоративно-прикладного и народного искусства в Москве. Сейчас он работает над очередной парой для экспозиции.

— Это будут женские туфли, интерпретирующие сверкающий первобытный ледник. Когда он тает под действием солнечных лучей, оттуда выползают первобытные мокрицы — это движение должен будет передавать движущийся каблук, — делится планами мастер и тут же хвастается парой «Набат по суслику», которая в этом году будет представлять Россию на Венском балу обувщиков: — Идея этой модели — реквием по болтунам, по пустым обещаниям. В центре сабо — традиционный валдайский колокольчик, то есть в принципе их можно подвешивать к потолку, чтобы звенели.

Помимо колокольчика, при изготовлении обуви применяли ещё две народных техники: палехскую миниатюру и резьбу по дереву. Коробку сплели из лыка. «Вы не представляете, чего мне стоило найти такого мастера, — плетуханов в России остались единицы, ремесло тает», — сетует Рустам. На создание одной подобной пары у дизайнера уходит от пары месяцев до нескольких лет, а работать над ней могут от двух-трёх до полутора десятков мастеров, владеющих редкими техниками.

Дизайнер по году жил во Франции и Швеции и в какой-то момент даже думал о переезде в Европу. В Дзержинске его обувь не покупают и не выставляют, зато здесь нравится его жене и двум дочкам. «В какой-то момент супруга сказала мне: Францию надо делать там, где живешь. Так и получилось», — делится Адюков. Ещё одна причина оставаться — близость к носителям исчезающей информации о народных промыслах.

— Городецкая и хохломская роспись, филигрань и скань, золотная вышивка, — всё это родом из Нижегородской области, всё на расстоянии вытянутой руки, — перечисляет Рустам. — Это удивительное место, тут сконцентрировано до 60 процентов всех российских промыслов. Единственное, что меня расстраивает в Дзержинске, — наши люди так и не научились получать удовольствие от оригинальных личностей, — вздыхает он. — В каждой глубинке есть свой Бартенев. Такие люди, как чёрные дыры во Вселенной, притягивают к себе всё внимание. Но надо уметь их понимать.

Свободу Анжеле Дэвис

В начале марта в «Белом море» утонул бульдозерист. В два часа ночи 58-летний Ринат Миннеакзамов, раскатывавший снег у края водоёма, потерял сознание. Машина съехала в отстойник и частично провалилась под лёд. Шламы засосали тело водителя, как зыбучие пески. «Происшествие не было связано с производственными процессами, — сообщили самиздату в Корпорации „ГазЭнергоСтрой“. — Согласно медицинскому свидетельству, причиной смерти Миннеакзамова стала острая сердечно-сосудистая недостаточность». В Дзержинске в болезнь бульдозериста почти никто не верит. Горожане привыкли, что со свалками и шламоотстойниками связаны либо экологические катастрофы, либо коррупционные скандалы, либо новости о халатности.

На вопрос: «Какое одно обстоятельство вы бы изменили в Дзержинске, будь у вас такая возможность?» — учитель истории, левый политический активист и сооснователь медиа «Вестник Бури» Андрей Рудой отвечает: «Власть. Заменил бы её на Советы рабочих и солдат». Впрочем, признаёт: без серьёзной предварительной работы эксперимент бы почти наверняка провалился.

Андрей — высокий широкоплечий 28-летний мужчина с очень уверенным голосом. Он переехал в Дзержинск из соседнего Нижнего Новгорода в 2012 году — к девушке, которая вскоре стала его женой.

— Когда ты молод и горяч, ты мало думаешь о такой фигне, как экология, — Рудой широко улыбается. — Я приехал, осмотрелся, не обнаружил людей с двумя головами и решил остаться. Тем более что роза ветров расположена так, что флюиды дзержинских свалок всё равно уносятся в Нижний — туда, где я прожил большую часть жизни.

Андрей вспоминает, что поначалу поездки в электричке Нижний Новгород — Дзержинск напоминали ему путешествие в машине времени.

— Со мной рядом обязательно садились чёткие пацанчики, которые слушали музыку на весь вагон с какой-нибудь раздолбанной «Мотороллы», хотя в Нижнем тогда уже у всех были наушники. На улицах всё выглядело, как в моём детстве в 1990-х: вывески, атмосфера; люди одеты, как в фильме «Брат». 

В 2011–2012 годах Рудой учился на истфаке ННГУ, состоял в «Левом фронте» и был одним из главных организаторов политических протестов в Нижнем Новгороде. Там, в отличие от Москвы, абсолютно все митинги были несогласованными. В рамках акции «Оккупай НН» Рудой с единомышленниками блокировал Нижегородский кремль и организовывал «Дни гнева». В итоге за ним установили «особый контроль» со стороны ФСБ. Пропасть с радаров удалось, устроившись учителем истории в обычную дзержинскую школу. Впрочем, долго оставаться незамеченным не получилось. 

В 2012-м в Дзержинске менялась система управления: депутаты уволили мэра, упразднили прямые выборы и прописали в Уставе города, что отныне руководить им будет дуумвират из главы МСУ и сити-менеджера.

— Старый мэр нам с товарищами никогда не нравился, но решение было явно антидемократическим, поэтому мы не могли не организовать протест, — вспоминает Андрей. 

Приходя вести урок, Рудой не знал наверняка, кто на этот раз будет ждать его в кабинете директора школы: люди из ФСБ, прокуратуры или полиции. 

— Подгорало у всех: у спецслужб, которые потеряли меня и нашли в новом месте, у городской администрации, у директрисы. Она, кажется, прокляла тот день, когда приняла меня на работу. На меня писали плохо составленные необоснованные заявления, но благодаря резонансу в СМИ и поддержке активистов я сумел себя отстоять.

Андрей считает, что его не уволили и не посадили потому, что это могло бы мощно повлиять на его учеников: «Они бы гарантированно поняли, что всё, что я говорил о выборах президента 2011 года и ситуации в дзержинской администрации 2012-го, было правдой». Через год после переезда в Дзержинск в квартире Рудого прошли обыски по Болотному делу (в итоге его признали не обвиняемым, а свидетелем), в 2015-м он основал ячейку профсоюза «Учитель» в Нижегородской области, а в 2017-м скоординировал протест против повышения цен на проезд в дзержинских маршрутках. Активиста оштрафовали на 20 тысяч рублей, его единомышленника отправили в СИЗО на четверо суток. Стоимость билетов всё равно подняли.

После переезда в Дзержинск взгляды Рудого стремительно эволюционировали в марксистские. В какой-то момент он составил ноту недоверия главе «Левого фронта» Сергею Удальцову и вышел из организации. Сегодня, помимо преподавания в школе и профсоюзной работы, Андрей ведёт в Дзержинске занятия марксистского кружка для взрослых.

— Такие организации сейчас появляются по всей России, — утверждает активист. — Есть те, что заточены на чтение литературы, но моя цель, чтобы человек не только знал, что писали Маркс, Ленин и их последователи, но ещё и умел организовывать работу профсоюзов, общаться с людьми, писать тексты.

Рудой считает, что Дзержинск отлично подходит для агитационной работы и протестной деятельности.

— Наверное, это эффект маленького города. В Москве ты теряешься в потоках людей, а тут всё говно, которое происходит вокруг, соприкасается с тобой непосредственно. Плюс тут социальная ситуация располагает к недовольству. Я, например, как профсоюзный активист стал изучать, что происходит на местных заводах, — и, кажется, там всё печально. Даже на Заводе Свердлова, стратегическом производстве взрывчатки, нашем «вставании с колен», — сокращения.

Маленький протестный Дзержинск с его тесными социальными связями помог Андрею состояться как видеоблогеру. Год назад Рудой написал пост о том, что ищет видеостудию, — откликнулся главный редактор местного оппозиционного медиа. Сейчас видео «Вестника бури» набирают сотни тысяч просмотров. Самые популярные — история расстрела рабочих в Жанаозене (Казахстан) и совместный выпуск с BadComedian о беспределе в отношении работников российских съёмочных групп. В ближайших планах — дебаты с Егором Просвирниным из националистического медиа «Спутник и погром». По словам Андрея, тот ревностно относится к успеху левых оппонентов. Выйти дебаты должны на канале либертарианца Михаила Светова. Я шучу про жабу и гадюку, Андрей смеётся.

«Вестник бури» с удовольствием смотрят и ученики Рудого.

— Вот выходит выпуск с Женей BadComedian, а на следующее утро шестиклассницы спрашивают: «Андрей Владимирович, это правда, что у вас совместное видео с парнем Кати Клэп?» Ну и классическая ситуация, когда в комментариях под новыми выпусками кто-нибудь спрашивает домашнее задание.

В Дзержинске Рудого знают многие — у местных он ассоциируется со всем протестным, а Алексей Алексеев в шутку называет его «Парень „Свободу Анжеле Дэвис“». Несмотря на явно критический взгляд на происходящее вокруг, экологические проблемы Рудого по-прежнему не занимают.

— Мне кажется, все привыкли к «Чёрной дыре» и всему остальному, — говорит он. — Это же как жизнь у японских вулканов: да, раз в несколько десятилетий они стирают с лица земли какой-нибудь город. Но в остальное время всё в порядке. Тем более, в Дзержинске много других проблем.

Отравленный колодец

В просторной нижегородской квартире родителей Отдельнова все стены завешаны картинами Павла. В основном, это ранние природные пейзажи — ни одного индустриального.

— Те, кто не был связан с производством, воспринимают эти работы по-другому: восхищаются красками, композицией, — говорит Александр. — Я же, когда смотрю на развалины цехов, ощущаю запахи. Когда работаешь на химпроизводстве, проблем с загазованностью воздуха в городе не ощущаешь: для нас выбросы были обычным делом. Причём не всегда запах был неприятным: например, боевое отравляющее вещество хлорацетофенон пахнет черёмухой.

Павел рассказывает, что на одном из его первых детских рисунков был изображён старый деревянный колодец. Их семья брала оттуда воду для полива овощей — дело было в конце 1980-х, на даче в садоводстве имени Гагарина.

— Это четыре-пять километров от «Дыры» по прямой и пара километров от «Белого моря». Проблема в том, что вот тут — уклон, — Отдельнов показывает область на спутниковом снимке. — Через грунтовые воды отходы стекали и просачивались в питьевые источники, попадали по притокам в Оку. Помню, как однажды экологи обнаружили страшнейшее превышение ПДК очередных вредных веществ в питьевой воде — и наш колодец заколотили. Пока нам вели водопровод из Дзержинска, воду приходилось брать вот из этого болота, — Павел показывает на карте точку почти у «Белого моря». — Мы, кстати, и рыбу там с братом ловили — и ели, конечно.

Павел Отдельнов говорит, что в детстве у него была астма, но не связывает это с экологией напрямую. Его отец после работы в 33-м цеху «Капролактама», где производили хлористый алюминий, почти пятнадцать лет страдал от сильной аллергии. Вещество используется как катализатор при производстве многих органических веществ. При его взаимодействии с воздухом образуются гидроокись алюминия и хлористый водород; попадая в лёгкие, вещества обжигают дыхательные пути. На пенсии болезнь его не беспокоит.

Павел Отдельнов. «Психозойская эра». Экспозиция стенда галереи «Jart», «Cosmoscow,» 2018.
Павел Отдельнов. «Опасная зона». 2018. Институт русского реалистического искусства.
Павел Отдельнов. «Шлагбаум». 2016.

В наших доньях

Павел уехал из Дзержинска в девятнадцать лет, когда поступил в Институт имени Сурикова.

— У меня никогда не было цели уехать насовсем. Просто постепенно стало понятно, что возвращаться некуда, работы в Дзержинске нет. А Москва интересна для художника общением, возможностями, количеством выставок. Я бы очень хотел показать свой проект в Дзержинске, но там нет нормального выставочного зала, — рассуждает художник, глядя на город из космоса.

В парке «Радуга» шумно — буквально через час тут сожгут чучело Масленицы. На краю одной из аллей стоит розовая статуя свиньи, сделанная из смеси снега, песка и солевых реагентов. Вместо глаз у неё литровые банки: чёрно-зелёный зрачок нарисован гуашью на внутренней стороне доньев. Скульптора, сделавшего свинью, зовут Владимир Корнев, и он очень гордится находкой: такие глаза не утекут даже при плюсовой температуре.

Корнев — ещё одна дзержинская знаменитость. Во-первых, больше тридцати лет он преподает в студии «Юный скульптор», через которую прошли сотни дзержинских школьников. Во-вторых, он придумал главный местный сувенир — «Растяпинскую забаву»: расписанные вручную керамические игрушки, изображающие жителей села Растяпино, рабочего посёлка, который в 1930-м превратился в Дзержинск. Несколько растяпинцев стоят и на полке дома у родителей Павла Отдельнова — они с Корневыми дружат семьями. Будучи школьником, Павел Отдельнов ходил в «Юный скульптор», расписывал глиняные фигурки и под руководством Корнева рисовал первые пейзажные этюды.

Владимир обижен на всех своих учеников, уехавших из Дзержинска. Возражения о том, что в городе для художников нет не то что перспектив, даже выставочного зала, не принимаются: 

— А люди здесь вообще никто? Мы — ерунда какая-то? — горячится Корнев. — Один в Москве, другой в Санкт-Петербурге. Вот скажите, какое предназначение у художника? Я вам отвечу: воспитывать своё окружение! Мы их здесь учили, вкладывали в них деньги и силы, а они уехали воспитывать москвичей и петербуржцев.

Первые работы Павла, связанные с дзержинской промзоной, Корневу не нравились совсем — учителя раздражало, что Отдельнов видел в городе только чернуху и негатив. Но постепенно смирился:

— Я много думал и понял, что это тоже может быть искусством, — говорит Корнев. — Помните картину Рембрандта, где медики вскрывают труп? Павел тоже вскрывает какой-то нарыв. Хорошо, что постепенно он нащупал нечто большее, чем очернительство: обратился к истории своей семьи, углубился в историю заводов. То, что он делает сейчас, уже кажется мне интересным. Он становится не человеком, не помнящим корней, а человеком, который воскрешает память.

Сам Павел говорит, что если бы он остался в Дзержинске, то до сих пор ходил бы на этюды и рисовал сталинскую архитектуру. «Цельная картинка „Промзоны“ сложилась у меня, только когда я уехал от неё подальше. Чтобы работать над чем-то, мне нужна дистанция», — заключает он.

Физики-теоретики предполагают, что, если человек пройдёт сквозь границу чёрной дыры — горизонт событий, его либо сразу разорвёт на части, либо затянет внутрь и, возможно, «выплюнет» где-то в другой вселенной. Дзержинская «Чёрная дыра», кажется, живёт по похожим законам. Те, кто снаружи, видят только зловещую антрацитовую ядовитую поверхность. По мере приближения она становится всё менее и менее пугающей. Те, кого засасывает, обнаруживают себя в параллельном мире, где время течёт иначе, запахи почти не чувствуются, а на передний план выходят совсем другие экзистенциальные проблемы.

Возможно, когда «Чёрную дыру» выкачают и сожгут, лаг между вселенными исчезнет. Заражённую землю вокруг провала обещают срезать и засеять «горизонт событий» травами: белой полевицей, пыреем бескорневищным и тимофеевкой луговой.