Игумен на «Мысе Любви»
20 апреля 2018

Игумен Евмений (Перистый) одно время выступал в роли либерально настроенного миссионера, но его подход, включавший в себя едва ли не скрещивание православия с буддизмом, в Русской православной церкви (РПЦ) не оценили. Он последовательно ссорился с каждым из своих руководителей, пока не был выведен за штат. Но собирать вокруг себя паству Евмений не перестал. В Ивановской области уже не первый год существует его община, куда из Москвы, Геленджика и других городов России едут люди самых разных биографий и профессий. Автор самиздата отправился в имение игумена, чтобы взять у него интервью, но в итоге принял участие в психологической дуэли и попал в чеховский рассказ.

Сидячий вагон поезда Москва — Иваново, несущийся сквозь ночь, шуршал дорожными сумками, обсуждал отношения и пытался вздремнуть. Одни усталые пассажиры шикали на других, слишком громко говоривших по телефону.
— Зачем вообще тратить время на человека, если у тебя нет к нему чувств? Хотя вот я, например, общаюсь со всеми с кем захочу, но это другое. Да-да, мне вообще говорят, что я много лишнего болтаю, — это где-то в середине вагона, ничуть не таясь, продолжала свой телефонный разговор некая дама.
— Время — первый час ночи, никому не интересны ваши проблемы! — это кричит в полутьму моя пожилая соседка, обладательница роскошных ночных туфель в восточном стиле.
— А у меня нет никаких проблем, я вообще-то не так уж и громко говорю. Вон, люди ходят и дверями гремят, вы им замечание делайте, — плаксиво возразила любительница сболтнуть лишнее.

В этот раз, впрочем, она отступила от своего обычая, болтать лишнее не стала и слилась с полумраком.

Неизвестно, куда мчал всех этих людей грустный ночной поезд, но конечной точкой моего путешествия были владения игумена Евмения — бывшего клирика Ивановской епархии, со скандалом покинувшего официальную структуру РПЦ, собравшего вокруг себя внушительный круг поклонников и фактически придумавшего собственную религию. В 2009 году Синодальный миссионерский отдел РПЦ распространил заявление по поводу деятельности Евмения (Перистого), согласно которому его миссионерская деятельность не имеет благословения. К этому игумен шёл последовательно. Ещё в 2006 году его освободили от должности настоятеля Макариев-Ремешского мужского монастыря в Ивановской области за «неспособность к организации монашеской жизни», поэтому он был переведён на работу в столицу, где успел поработать в Синодальном миссионерском отделе и отделе по взаимодействию с Вооружёнными силами и служил клириком в Никольском храме патриаршего подворья в Отрадном. Но и там Евмений не прижился: последней каплей стала книга «Притчи православного миссионера», в тексте которой богословская комиссия нашла «сомнительные примеры и сравнения, которые вносят смущение в умы и сердца новоначальных и не могут служить главному назначению миссионерства — распространению православной веры». В итоге Евмений вернулся в Ивановскую область, где основал собственную общину и окружил себя верными послушниками.

Наше с ним виртуальное знакомство состоялось два года назад: я готовил текст о православных священниках либерального толка, к ним причисляли и Евмения. Найти его, активного пользователя социальных сетей, было несложно. Более того, он даже ответил на несколько моих вопросов, однако расстроил сообщением о том, что почислен за штат, то есть священником больше не является. Разговор был поставлен на паузу, а потом и вовсе забылся, пока вдруг много месяцев спустя я не вспомнил о неоконченной беседе.Так мы с Евмением договорились о встрече — мне было назначено явиться в его «поместье» в деревню Дьячево в Кинешменском районе Ивановской области, а дорогу за два телефонных разговора кое-как объяснил приказчик Евмения — Сергей Иванович, обладатель удивительно приятного голоса и правильно поставленной речи.

Сергей Иванович предупредил: ещё пару дней — и батюшка из села уедет, но если я успею, то застану последний день семинара. Те несколько часов, что оставались у меня до отправления поезда, я потратил на знакомство с идеями Евмения, изложенными в многочисленных видеороликах. Собственно, кроме идей и взглядов Евмений ничем больше и не делился: сведений о Евмении-человеке было куда как меньше, чем о Евмении — духовном наставнике. Так, я узнал, что в девяностых он был рукоположен в Киеве, что много занимался миссионерской деятельностью, что долгое время был настоятелем монастыря, но затем почислен за штат.

Методы же у Евмения были в самом деле необычными для человека, облачённого в чёрную рясу: он не гнушался контактов с верующими иных конфессий, заимствовал идеи для миссионерства у протестантов, практиковал медитацию и посещал буддистские монастыри, да много чего неканонического делал. И ладно бы сам в свободное время занимался вышеперечисленным, так ещё и прихожан своих приучал к широте взглядов, что было уже за гранью понимания коллег Евмения.

Деревня, вытянутая вверх

Поезд прибыл на место назначения, в трубке снова раздался приятный голос приказчика Сергея Ивановича. Вот и он — подъехал неспешно на старой, но чистенькой иномарке. Сам он был под стать своему автомобилю — немолодой, но аккуратный: высокий, седые волосы, забранные в хвост; чёрные спортивные очки.
— Мы с тобой только за молочком заедем, за свежим, и сразу после — домой. Ты голодный, нет? Это хорошо, а то всё с завтрака уже съели, наверное. Но чайку попьём.

На моё удивление — откуда в пятиэтажных домах, куда мы направлялись, парное молоко — Сергей Иванович счёл нужным рассказать всю современную историю посёлка.

Было так. Посёлок, точнее, новая его часть, создавался ради ведомственного санатория для невыездных. Для госслужащих построили несколько пятиэтажек, планировалась ещё и девятиэтажка, да Союз развалился, так что строители решили остановиться на трёх этажах, увенчав их несуразными башенками. Местные, едва почувствов себя городскими жителями, всё же предпочли сохранить свои деревенские дома и хозяйство. Вот и продавщица молока, хоть и жила в пятиэтажке, всё равно за корову держаться не перестала.
— В общем, Валера, это всё деревня, вытянутая вверх, — видимо, Сергею Ивановичу уж очень нравилось это выражение, потому что позже он повторял его как мне, так и другим слушателям.

В одном из этих вытянутых вверх домов он и сам снимал квартиру, а в «поместье» приезжал лишь днём. Сергей Иванович вышел из машины, скрылся в подъезде — и вскоре в самом деле вернулся с банкой молока.
— Вот что за человек: банку дала, а крышка не подходит. Ты её в ноги поставь и рукой вот так придерживай, а то разольётся.

За разговорами об истории посёлка и заботами о банке молока мы доехали наконец до имения.

Кундалини и Иисус

Имение выглядело так: два дома — один ветхий, другой, совсем недавно отстроенный, — друг напротив друга, разделённые просёлочной дорогой. Первым делом меня повели в ветхий, по пахнущей навозом грязи, усыпанной щепками недавно рубленных дров.

Сергей Иванович напутствовал: «Тапочки бери любые, на свой вкус. И садись в кухне, сейчас чаем тебя будут поить».

С порога в нос ударил дух старого жилья — причудливая комбинация из запахов трухлявого дерева, шелушащейся краски, пищи, помоев, тепла и пыльного тюля.

Выйдя из сеней, я сперва встретился взглядом с Иисусом: он глядел пристально из-за огромного комнатного растения — а затем и со взглядами людей, сидевших за накрытым клеёнкой столом. В центре комнаты, служившей столовой, стояла русская печь с нарисованным цветком лотоса.

Коротко стриженная женщина лет сорока, хозяйничавшая в столовой, сообщила, что она Ольга и сразу же затараторила: «Пристрастия пищевые есть у вас? Нет? Ура, наш человек, родной, почти любимый. Здорово, потому что у нас то сыроед, то вегетарианец, то фрукторианец. Значит, готовить вам отдельно не надо!»

Ради Евмения Ольга переехала в Ивановскую область из Геленджика: подруга показала пару его лекций, позвала на семинар, но сама прийти не смогла. Ольга же, вдохновлённая речами батюшки, вдруг настолько прониклась его идеями, что оставила друзей, зачаточный цветочный бизнес, взрослых дочерей и стала поваром для Евмения и его учеников. Поразительно доброжелательная и открытая, она уже через час знакомства показывала мне с телефона фотографии тортиков, которые продает её дочь в Геленджике, а также снимки особенно удавшихся блюд собственного приготовления.

Другой обитатель столовой, длинноволосый и бородатый юноша в фартуке поверх напоминающей косоворотку кофты, представился Сашей. При моём появлении он сразу же встал из-за стола и поспешил за чашкой, чайничком и пиалой варенья. Обликом своим юноша напоминал монастырского послушника, и, как впоследствии выяснилось, именно в монастыре он и познакомился с Евмением десять лет назад.

Пока я готовился к чаепитию, на лавку рядом со мной плюхнулся ещё один молодой человек. Пожав мне руку, он сказал отрывисто: «Юра».

«А после семинара мы ещё и колонки прямо тут поставили — и танцевали. Такое счастье было, такое этсамое, ну вообще, радость такая настоящая»

Нелюдимый Саша вдруг заговорил: «У нас сегодня утром последний семинар был, ты пропустил».

«Да, кундалини-йога. Прокачка такая серьёзная. Так пошло, я тебе скажу, что меня аж на слёзы начало пробивать в какой-то момент», — поддакнул Юра, пережёвывая поданную на обед кашу.

Всё ещё что-то стряпавшая Оля добавила: «Кундалини вообще — это сексуальная, жизненная энергия».

Саша, вежливо выслушавший соратников, с мягкой улыбкой продолжил: «Мне обычно сложно общаться с людьми — скорлупа такая, напряжённость. Когда я участвую в этих практиках, то каждый раз чувствую, как эта скорлупа прорывается. Так что хорошо даже, что ты после семинара приехал, мне сейчас общаться проще».
— А после семинара мы ещё и колонки прямо тут поставили — и танцевали. Такое счастье было, такое этсамое, ну вообще, радость такая настоящая, — спешил поделиться эмоциями Юра. Оказалось, он работает массажистом в одном из московских финтес-центров, массаж делает и здесь, в имении, но больше отдыхает. Саша же с Олей — штатные сотрудники Евмения.

Едва я допил чай, в дверях вновь появился Сергей Иванович.
— Ну что, напился? Теперь поехали на «Мыс Любви».

Мыс Любви

«Мыс Любви» оказался весьма крутым пригорком на берегу Волги — под ним рыбачат местные, счищают со своих катеров ржавчину, а наверху последователи Евмения фотографируются на память и загадывают крепкую любовь: чем сильнее прижмёшься к дереву, нависающему над рекой, тем вернее сбудется загаданное. Несмотря на всеобщее воодушевление, от прямых вопросов о причинах почитания мыса послушники предпочитали уходить. Приказчик Евмения Сергей Иванович отшучивался: был, мол, князь, на мысе этом сидел, да девушку в реке через бинокль увидал, вот и почитают этот пригорок.

Но стоило Сергею Ивановичу удалиться с частью учеников — всех сразу обратно не увезёшь, в автомобиль не поместятся, — как оставшиеся вдруг с искренней горячностью стали делиться со мной и друг с другом сокровенным.
— Мы тут все для раскрытия себя, понимаешь? — начал Юра.
— Раскрытия души и поиска предназначения, — продолжил Гриша, бородатый энтузиаст неопределённого возраста, беспрестанно улыбающийся и как будто наполненный благостью. На ветровке его была нарисована лягушка в окружении букв S,E и X.
— Даже русской души. Потому что тут деревня, дом, изба, еда, — уточнила Даша, одетая так, будто она или в монастырь собиралась, или, наоборот, только из него.

Гриша с Дашей, как и другие уехавшие с Сергеем Ивановичем ученики Евмения, происходят из йогическо-ведической среды, и им по душе пришлось относительно недавнее увлечение Евмения медитацией и йогой.

Но бесплатно напитаться духовностью от Евмения не получится. Об этом на обратном пути весьма категорично рассуждал Сергей Иванович.

— Мы же не благотворительная организация. Если мне звонит кто-то с Москвы, говорит, знакомому нужна помощь, — ну я-то свою работу сделаю, а с вашей стороны что? Все же люди, у всех есть друзья или родственники — ну, собирайте деньги.

И тут же поспешил сменить тему.
— Батюшка когда сюда переехал, центр стал более обучающий, что ли. Сначала был реабилитационный центр, потом центр молодёжной работы и социальной реабилитации, потом центр восстановления и обучения, а теперь просто центр восстановления. Ну всё, приехали.
— Значит, эту мантру я пою одиннадцать минут, а потом что?
— Потом закрываешь глаза, начинается медитация. Вдох, выдох, два раза.

В столовой, где все собрались после визита на «Мыс Любви», ещё одна ученица Евмения, Наташа, диктует нелюдимому Саше последовательность действий для практики. Наташа скоро поедет учиться в Америку, ей осталось только дождаться ответа от всех университетов.
— Ооо, борщ! Это я понимаю, это очень хорошо, да. О, и сало! — прерывает их упражнения Юра.

Какое-то время все хвалят повара Олю, постанывают, прихлёбывают, напевают себе под нос радостно, расхватывают чеснок с блюдечка.
— Самое то — это когда вот чесночком так натрёшь корку чёрного хлеба, смотри. Я ж с Украины, понял? — втолковывает мне Юра, пока я пытаюсь прислушиваться к возобновившемуся обсуждению йогических техник.

За другим концом стола рассказывает про чакры Алиса, помощница Евмения. Батюшка отвечает в «Отчем доме» за душу, она же — за тело. Ей сорок, но она красит волосы, ведёт Instagram и пытается говорить с ученицами на одном языке.
— Ну и да, всё наше взаимоотношение с общественностью основывается на привлекательности наших идей, а не на пропаганде, понимаешь? Главное — когда с мужчиной разговариваешь, надо показать, что ты немного хуже него разбираешься, уступить ему. И алкоголь совсем оставь, поняла? — это Алиса даёт последние наставления Наташе.
— А батюшка будет сегодня? — пытаюсь прояснить я.
— Откуда же я могу знать, я ему не указ, — резко ответила Алиса, но вспомнив, что я журналист, ответила уже ласковее: — Будет, будет, только Юра ему сначала массаж сделает, и он будет готов.

Раз уж разговор зашёл о Евмении, Алиса вспомнила небольшой анекдот, произошедший с ней и батюшкой не так давно.
— Ой, представьте, мы с ним завтракаем, и вдруг звонит домофон. Евмений подходит, слушает внимательно и отвечает: «Да-да, у нас тут тоже дети ходят, в домофоны звонят, просят чего-то, а потом котов едят. Хотите котов?» Это он так тех попрошаек, что его загипнотизировать пытались, чтобы на деньги развести, сам загипнотизировал, а потом ещё и добавил им в голову котов.

Тут вошёл приказчик Евмения и сообщил, что батюшка зовёт всех к себе.

Дуэль

Новый дом, куда звал нас Сергей Иванович, разительно отличался от ветхой избы. Построенный учениками, он весь сиял белизной и чистотой. На стене первого этажа — икона Богородицы, а по бокам от неё — мотивирующие плакаты. Второй этаж отведён под место для семинаров, занятий йогой и просмотра кинофильмов.

Напротив окна в лучах закатного солнца стоял сам Евмений. Из-за яркого света за окном его никак не получалось разглядеть.
— Так вот ты какой, Валерий, — произнёс нараспев батюшка, всё никак не отпуская мою ладонь и продолжая пожимать её своей.

Наконец, как следует всмотревшись в моё лицо, он разжал ладонь и предложил садиться на любую из разбросанных по деревянному полу подушек.
— Только ко мне поближе.

Так поступил и он сам, сначала подвинув к себе низенький столик, а после, уже сидя, набросил на ноги белую ткань. Ученики расселись вокруг, и тут я попал в ловушку: ведь разговор, который я планировал вести с Евмением, не предполагал посторонних слушателей, однако же пришлось принять правила игры. Их Евмений обозначил ещё чётче, когда решительно запротестовал против фотографий.
— Нет-нет-нет, никаких фотографий, давайте сначала подружимся. А то всё это как-то по-московски. Мы тут не спешим, у нас тут приезжают и где-то дня три, может быть, замедляются. Некоторые быстрее.

Евмению так понравился собственный оксюморон, что он обратился к приказчику:
— Быстро замедляться... Иваныч, как тебе?

Сергей Иванович с готовностью рассмеялся.
— Да, быстро замедлиться, — продолжил Евмений задумчиво. — И потом, понимаешь, фотография-то должна состояться. Вон, девочки неделю были — и не фотографировали, а последние дни как попёрло — не остановить.

Приказчик вновь хохотнул.

— Нахрапом — вот московский журналист или там столичный: Питер, Москва, Киев, Минск — всё взять! А душу-то и не успеешь взять нахрапом. Я вот с Юрой вчера как начал говорить — и он отвечает: «А я не здесь». Я ему говорю: ну ты со мной поговори, а он: нет-нет, не могу — я ещё не здесь, я в Москве.

Тут уже рассмеялись все. Было это странно, потому что на первый взгляд ничего смешного в словах Евмения не было. Но я вспомнил, что ещё с тех времён, когда Евмений активно занимался миссионерством и пытался содействовать введению в России протестантского «Альфа-курса», он много внимания уделял смеху как явлению Святого духа человеку. Из-за этого Евмения тогда, в середине нулевых, обвиняли едва ли не в проведении коллективных радений. Так что удивляться смеху я перестал.

А Евмений продолжал.
— Ты написал мне, что хочешь о чём-то спрашивать, о чём-то говорить. Вот вы же все разные тут люди, но перезнакомиться успели, а я вот только подъехал. Как нагнать теплоты — мы же все чужие друг другу? Когда два человека начинают о чём-то важном говорить, это как тёрка и спичка: и огонь сразу появляется, и остаётся только веточек подкладывать. Поэтому я предлагаю нам с тобой зажечь, и если у тебя есть какие-то вопросы, то можешь начать. И представь, что времени у нас в обрез, сорок минут.

Петля на моей шее затягивалась: Евмений не просто позвал всех своих учеников и работников на интервью, он ещё и хотел, чтобы наше с ним общение было в формате разговора мудреца и ученика. И интервью он конвертировал в выгодный ему перформанс. И вот я — с петлёй на шее, оставалось лишь парировать и любой ценой не допустить, чтобы из-под ног у меня выбили табуретку.

И я возразил: «Получается, что это как раз и будет попытка взять нахрапом».

— Нет, — отвечал Евмений, — вначале мы познакомимся, то есть знаки какие-то друг другу подадим.

Я решил принять и эти правила, обезоружить его своей открытостью, поэтому предложил задавать любые вопросы и так установить контакт.
— Кому? — удивился Евмений.

Ученики снова рассмеялись.
— Мне: ведь я приехал, чужой человек — и сразу начинаю расспрашивать. Поэтому, если хотите что-то узнать обо мне, — пожалуйста.
— Я вот заинтересован в том, чтобы ты на меня повлиял. Чтобы ты уехал, а я тебя вспоминал. Потому что бывает так, что имя запомнил, а лицо не вспомнится. Или наоборот — лицо запомнил, а имя никак. А иногда человек уехал — и с глаз долой, из сердца вон.

Так отвечал мне батюшка, но я всё же попробовал ещё раз перевести разговор на самого Евмения.
— Я не уверен, что даже присутствующие хорошо знают о вашей жизни до рукоположения. Насколько я помню, вы сан в Киеве получили.

Теперь рассмеялся сам Евмений.
— Знаешь, вот приблизительно так, как я отношусь к тем людям, которых ни по имени ни по лицу не помню, так я отношусь к себе прошлому. Меня там нет, уже всё. Я здесь.
— А кто был там?
— Юридически, физически — я.
— Конечно, я понимаю, но что это был за человек?
— Если я буду сравнивать того человека, которого даже нет, с собой нынешним, то это бесполезная работа.
— Это важно для того, чтобы понять, что привело вас к состоянию сегодняшнему. Ведь не бывает так, что по щелчку пальцев человек преображается и становится духовным наставником, у которого есть последователи и ученики…

Евмений прервал меня:
— Если я где-то есть в своей памяти, то я уже историк. Вот некоторые пишут автобиографию «Моя жизнь во Христе», а я-то не историк точно, и я знаю точно, что если я нахожусь в любовном романе с образами прошлого, прошлых идей, то обделяю тех людей, которые здесь. Если тебе удастся меня загипнотизировать, то я пойду в прошлое, буду разговаривать сам с собой, но потеряется чувство контакта. Где-то там, в полях Акаши (Концепция Хроник Акаши появилась в теософских движениях XIX века, а в XX веке, с развитием движения нью-эйдж, стала одним из доминирующих понятий философии этого движения. С конца XX века в этом же значении часто употребляется описательный наукообразный термин «единое информационное поле Земли». — Прим. авт.), есть там специальная каша небесная, всё это там есть, и я пройти туда могу. Но мне-то интересен ты, причём не как носитель информации, флешка какая-то, а по-человечески.

Табуретка качалась сильнее, петля затягивалась всё туже, но я не останавливался:
— Та мысль, которую я пытался выразить: человек, который так говорит о своём прошлом, не может быть объективен к самому себе, ведь нельзя же судить о мире, не выходя за пределы одной комнаты.

Евмений, до того бывший благостно-миролюбивым и даже покровительственным, произнёс достаточно жёстко:
— Ой, ты меня сейчас достаёшь, я сейчас на ментальный уровень выйду с тобой, тут у меня оружия очень много. Ты говоришь об объективности, но в каком смысле ты слово «объективность» упомянул? Что значит объективность журналистского материала, если любое описание — это не более чем субъективная интерпретация. Даже статистика — это субъективная точка зрения. Вот сколько у нас за Путина? Мы даже под эту статистику делаем выборку, исходя из предпочтений и задач. Любая книга, даже фотография — субъективна. Вспоминаем квантовую физику: наблюдатель определяет наблюдаемое. Со звуком ли падают деревья, где нет ни одного человека?
— Определённо со звуком.
— Однозначно нет: если нет того, кто регистрирует, мы не можем утверждать наличие звука.
— В таком случае в мире не существует вещей, о которых вы просто ничего не знаете?
— Для меня да, конечно. Я так предполагаю, но не отрицаю, что где-то могут существовать люди, о которых я не знаю.

Дышать становилось всё труднее, в какой-то момент в наш с Евмением разговор включились и его ученики. Сам же Евмений желал слияния наших душ и напрочь отказывался «раздеваться передо мной, пока я сижу полностью одетый».
— С чего ты решил, что приедешь — и тебе будет удобно, а мне неудобно? Тебе не кажется, что дискомфорт — это то, что ты принёс с собой? Ты попал в то, что принёс, милый мой. — Он явно выходил из себя.

Евмению хотелось проповедовать свои идеи, но не рассказывать о себе. Становилось ясно, что он уже не видит разницы между созданным им образом бродячего философа и своей личностью. Или делает вид, что этой разницы не существует.

Евмений всегда хотел стать лидером: в своей книге «О побеждающем христианстве» он использовал слово «лидер» столько же раз, сколько и слово «вера». Он пестовал в себе лидерство: не получивший никакого образования, он, однако, ходил на курсы психологов, затем контактировал с протестантами, харизматами и пятидесятниками — и в конце концов вырос из своей рясы, хотя какое-то время по инерции и для привлечения аудитории продолжал носить её на своих семинарах. Если в начале своего духовного пути, а это были девяностые, он просто не знал о каких-то догматах православия, например о 19-м правиле Трулльского Собора (запрет собственным умом толковать Евангелия, истинно лишь толкование Святых Отцов), то позже он всё дальше отходил от них — и в итоге был выведен за штат. В конечном итоге его удалили из Отчего дома церкви, поэтому он и построил свой и с насторожённостью относился к незваным гостям. Да он и сам говорил, что утратил интерес к миссионерству: кому нужно, тот сам придёт к нему.

Последние реплики в нашем разговоре Евмений произносил уже вовсе не дружелюбно, и взгляд его широко открытых глаз не сулил ничего хорошего. Так кончились те сорок минут, что Евмений отвёл для разговора со мной, — он встал и пригласил своих учеников на ужин.
— Как же не хочется в Москву! — рассмеялась Наташа, спускаясь по лестнице, имея в виду, что в Москве её ждёт реальный мир и подобные разговоры.

Прочь из отчего дома

Мы быстро отужинали в избе, и Евмений старательно не замечал моего присутствия, хотя сидел я по правую руку от него. После ужина же он исчез. Сергей Иванович дал ученикам две минуты на сборы, и я напросился к нему в машину: оставаться в поместье Евмения на ночь мне не позволяла гордость. Приказчик дал добро.

Ольга, проникшаяся ко мне теплотой за те несколько часов, что прошли с нашего знакомства, отвела меня в сени, притворила за собой дверь и жарко стала уговаривать остаться. Она рассказала, что недавно к ним приезжал другой юноша, и они с батюшкой провели весь вечер за тем, что «мерялись писюнами», но через неделю стали лучшими друзьями. Мне нечего было ответить Ольге, поэтому мы просто обнялись, я подхватил рюкзак и вышел из избы.

Машины Сергея Ивановича уже не было, он уехал без меня. Поэтому, поплотнее запахнув пальто, я пешком пошёл прочь из «Отчего дома» в быстро сгущающиеся сумерки.

Иллюстрации
Владимир