Павел Макарцов против корпораций

24 декабря 2018

Ночной ларёк как явление почти полностью исчез с улиц крупных городов, оставшись лишь в песнях модной исполнительницы Монеточки, но ещё несколько лет назад он мог бы основной точкой притяжения районной жизни: днём в нём покупали сигареты и продукты, ночью вокруг него кипела совсем другая, более мрачная активность. Писатель Михаил Боков, в рамках своего цикла АУЕ о провинциальной жизни, рассказывает историю типичного владельца продуктового ларька Паши Макарцова. Внутри: гоп-стоп, Михаил Круг и причудливая предпринимательская этика.

Паша Макарцов был удалой частный предприниматель тридцати восьми лет. Чуб Пашин вился дерзко. Глаза блестели беспечностью и весельем. Был Паша владельцем продуктового ларька, и в ус не дул. Судьба его катилась, как смазанные сани на Рождество: с гиканьем, песней, и самогон стекал с тех саней рекой. 

С утра являлся он в ларёк составлять заказ на день. Вечером забирал выручку. Раз в неделю считали с продавцами недостачу, сводили дебет и кредит. Продавцы Паши часто оказывались людьми слабохарактерными и тырили по мелочи: сигареты, жвачку, пивко. Если расход оказывался больше прихода, Паша, смеясь, заставлял людей работать бесплатно — в счёт долга. Люди соглашались, деваться было некуда. За спиной весёлого Паши стояли две мрачные тени — Борька Смирнов и Каха, «смотрящие» за ларьком.

Борька вышел из городской секции бокса со званием «кандидат в мастера спорта». На заре 90-х подался он в «молодые». Так называли поросль рэкетиров, у многих из которых ещё усы не начали расти. Став постарше, «легализовался». Предложил свои услуги Паше Макарцову и другим ларёчникам: теперь его работой было защищать коммерсантов от своих недавних коллег — «молодых». Лицо у Борьки было круглое-круглое. Как солнце. А глаза — голубые-голубые. Как небо. Посреди этого великолепия торчал вбитый в глубь черепа и много раз переломанный нос.

Борька стоял всегда и раскачивался взад-вперед — по-боксёрски. Пальцы его — как розовые сосиски с рыжими волосками — перебирали чётки. Чётки были в почёте. Они намекали на тёмное прошлое и богатый жизненный опыт владельца. Мало какой пацан не вертел их в руках в нашем городке. Вертеть чётки начинали уже в младших классах школы, и вертели иной раз до пенсии.

Говорить Борька не умел. Он мог сказать только протяжно, красиво и звучно одну фразу: «Ну что, ребятуууушки, смертушки захотели?» Слова, как медовые кренделя, вылетали изо рта его: пряники и медовики, хоть подбирай и ешь. Но фраза эта была у румяного Борьки одна на все случаи. Поэтому говорил за него всегда Каха, его подельник-грузин.

Если случалось кому обидеть Пашин ларёк (а такое случалось, и сам Паша нередко был в этом виноват, о чём ниже), Каха поднимал обидчика из-под земли. Худой, черноволосый, в кожанке, истрескавшейся по плечам, Каха был полнолунием, чёрным морем, тревогой далёкой войны. В зрачки его невозможно было смотреть. То были спичечные головки, а не зрачки. Поговаривали, что такими они стали из-за того, что Каха баловался с венами: маковой соломкой, винтом, дешёвым серым героином. Когда Каха говорил, обломки его зубов в расщелине рта заставляли вспоминать страшные вещи: как акула сожрала туриста на египетском курорте, как людей обгладывали заживо лесные звери.

«Ну что, ребятуууушки, смертушки захотели?»

Случилось однажды так, что ларёк грабили пять раз на неделе. Ночами повадился ходить некий человек в маске. Через маленькое окошко тыкал он стволом в продавца и уносил выручку. Невиданными науке способами Каха нашёл его на седьмой день. Это было как в Библии, когда Бог, устав от забот, почил от всех дел своих. Только наоборот: Каха и не думал отдыхать, и труды его только начинались.

Когда сорвали маску с человека, оказалось, что это молодой парень, бывший ночной продавец. Паша Макарцов когда-то уволил его за некомпетентность. Трудно быть компетентным в ночную смену в продуктовом ларьке. Паша Макарцов знал это по себе. В иные ночи, устав от жены своей, он являлся в ларёк работать в ночную смену сам. Чёрный «сааб» парковался у входа. Павел Макарцов, частный предприниматель, возникал на пороге, звеня бутылками вермута «Чинзано». Ларёк не имел права продавать крепкий алкоголь, а Паша был большой любитель до вермута. Поэтому вермут ему приходилось покупать в другом месте и брать с собой. Весть о том, что начальник ларька — САМ — сидит в ночную смену, разносилась далеко по окрестностям. Все знали: если работает Паша Макарцов, Индивидуальный Предприниматель, матёрый и буйный человечище, — весело будет всем. К ларьку шеренгами шли из темноты алкаши и шлюхи. «Макар» — так любовно звали хозяина ларька они. Макар никому не отказывал: будучи сам уже изрядно поддатым, с вечной сигаретой в углу рта, он раздавал «в долг» пиво и сигареты. Кто, сколько и за что был должен, выветривалось из его памяти моментально. Зная это, Макар пытался записывать. По утрам дощатый пол ларька устилала гора бумажек с его вихляющим, сам чёрт ногу сломит, пьяным почерком: колонки неразборчивых цифр, каракули, много восклицательных знаков.

Играла музыка: группа «Мираж» или Михаил Круг. Курили мужчины. Сотрясались потными телами в танце пьяные женщины. Мордовская луна смотрела на всё это и завидовала живым: густоте их крови, необузданности их желаний. Когда потом, после недельной ночной смены, приходила пора подбивать итоги, дебет и кредит, Павел мрачнел и становился угрюмым. Настроение у него портилось. Свою недостачу он старался всеми силами повесить на дневных продавцов. Теребил борсетку, ругался матом, выходил покурить.

Компетентных не было на этой работе. Лучше всего годятся для неё женщины — пожилые и верующие. Такие не воруют алкоголь — если только дома не ждёт тридцатилетний неудачник сын, детина в оттянутых трениках, растяпа и хроник. Они равнодушны к деньгам и сигаретам. Проблема Паши Макарцова была в том, что трудно найти пожилых верующих женщин для работы в ночном ларьке. Пожилые верующие женщины после молитвы рано отходят ко сну. Во сне они видят, как пьяная вакханалия у ларьков, подобных Пашиному, коптится на адском костре.

Поэтому приходилось брать тех, кого дают. Отщепенцев, завязавших (и не очень) наркоманов — один из них не стесняясь нюхал клей из пакета прямо в во время ночных смен. Или просто людей лихих и отъявленных. Один из них и повадился грабить ларёк после своего увольнения.

Паша Макарцов с удовольствием рассказывал, как Каха вычислил обидчика. Ночами продавцы убирали крупные купюры не в кассу, а в коробку из-под бубль-гума. Коробку ставили в дальний угол, под прикрытие ящиков с пивом. Так вот, человек в маске знал про эту коробку. Засовывая чёрный здоровенный пистолет в узкую прорезь окна, он непременно орал, чтобы доставали коробку. «Коробку?» — переспрашивал, дрожа, под дулом, продавец. «Да, да, коробку из-под бубль-гума, которая стоит слева за тобой за пивным ящиком!» — кричал с улицы грабитель. Рука его с пистолетом торчала внутри. Потом Паша иногда уточнял у продавца: «А ты не мог её дернуть, эту руку, и сломать к херам собачьим?» Продавец мялся, от него пахло клеем.

Каха догадался, что дело нечисто. Кто мог знать про коробку? Только тот, кто здесь работал. А кто работал здесь недавно? Текучка была большая, но Каха всё равно пошёл по адресам. В первой же квартире, куда он явился, он обнаружил улики: пистолет, маску, много денег в кармане у человека — и испуг. Каха чувствовал испуг, как трёхголовый Цербер, и тогда из пасти у Кахи начинала течь ядовитая слизь. Падая на пол, она прожигала дыры в линолеуме. Задачей Цербера было не позволять мёртвым возвращаться в мир живых. Поэтому Каха притащил избитого, воняющего мочой паренька к Паше Макарцову в ларёк. Парень божился, что всё отдаст. Парень обещал продать квартиру мамы, чтобы расплатиться с долгами и моральным унижением, доставленным Паше Макарцову, Кахе и Борьке. Так рассказывал сам Паша, восседая на пивных ящиках со стаканом чинзано в руке. Вид у него был сияющий. Лицо пошло красным пятном от счастья. Кудрявый смоляной чуб вихрился, как у казака. Шёлковая рубаха разошлась на пузе. В разрез выглядывал кончик золотого креста.

Но однажды Паше Макарцову всё же пришлось хлебнуть горестей судьбы. И хлебнул он их полной ложкой. Полетела к чёрту на куличики былая развесёлая жизнь. Ушёл с торгов чёрный «сааб» задёшево. А ложка та всё не кончалась и казалась Паше бездонной.

Случилось так, что зашли в наш город большие торговые сети. Выстроили зиккураты — торговые центры. Стали в зиккуратах славить золотого тельца. Ларьки вроде Пашиного прилепились к сияющим зиккуратам, как комья гнилой земли к подошве ботинка. Торчали из ларьков курьи ножки. Смердило табачищем. Ударяло духом судеб людских.

Торговые центры парили над муравейником наших жизней как недостижимые эталоны холодной красоты. Всё в них сверкало, манило, обещало новую жизнь. Очевидно было, что ларькам не протянуть долго рядом с гигантами.

Первый тревожный звоночек прозвенел, когда начались разговоры. Прошёл среди ларёчников слух, что будут поднимать акцизы на сигареты. И что товарная база — мекка, где обретались все мелкие коммерсанты, — перестанет отпускать партии пива до ста ящиков. «Куда мне сто ящиков? — возмущались владельцы ларьков, хотя и подтверждений-то разговорам этим ещё не было, а только домыслы и предчувствия. — Оно же расквасится?» В ларьках продавали продукты с истекшим сроком годности, было дело. И ящиками иной раз забивали ларёк под самую крышу, так что продавцу, запертому внутри, было не выйти ни по нужде, ни покурить. Покуда не продашь — сиди. Паша Макарцов и сам, бывало, с шалой улыбкой, накануне Первомая, муровал продавца в четырёх стенах ларька. В глазах Пашиных светилась лучистая надежда: это ж праздники, это ж как торговля-то пойдёт! Но брать по сто ящиков каждый раз, каждую закупку?! Тут уже у ларёчников наливались кровью глаза: гнобят, гады, обижают честных людей.

Впрочем, вскоре пришла другая весть — и про акцизы с товарной базой забыли. Ранним июльским утром, когда пели птички и ничто не предвещало беды, приехали люди из администрации. Серьёзные люди в мешковатых костюмах и остроносых ботинках, почти такие же серьёзные, как ларёчники, — и раздали всем постановление. На бумаге так и было написано: «Постановление».

Паша сел читать его, задумчивый и хмельной после ночной смены. С губы его свисала сигарета. По-всегдашнему блестел осколком луны православный крест — подмога честного коммерсанта. И чем дольше читал Паша, тем ниже опускалась его губа. Тем ниже сползала сигарета, пока совсем не грохнулась Паше на штанины, и тогда пространство огласили его громкие вопли. «А вот это видели?! — выскочил Паша из ларька и показал в небо жест, означающий мужской хрен. — А вот хрен вам!» Он кричал ещё много и долго, так что на звуки потянулся народ и местная алкашня. Всем было интересно, что происходит. Алкашня надеялась, что под шумок им нальют.

Паша Макарцов бесновался и изрыгал яд. Пинал ботинками воздух. Брызгал слюной. Никому не налили под шумок. Напротив, Паша пинками прогнал алкашню прочь от ларька.

«Постановление» предписывало всем владельцам ларьков в двухнедельный срок собрать по два миллиона рублей, чтобы заменить (цитата из постановления) «морально устаревшую, не отвечающую нормам безопасности торговую конструкцию на более современную». Иными словами, Паше и всем остальным предложили снести старый ларёк, а на его месте построить новый. По никому не ведомым нормативам, это новое строение должно было иметь вход с тремя ступенями, неоновую вывеску на двери и продавца с непросроченной медицинской книжкой. Итого — два миллиона рублей. Последствия невыполнения в сроки — немедленный снос.

Если нечем крыть, если нет аргументов — возьми на понт, покажи мнимую силу, пусти пыль в глаза

Вечером собрался консилиум. Пришёл Каха, сухой грузин, явно под кайфом. Пришёл Борька Смирнов — и первым делом набил карманы сигаретами и жвачкой: как «крыша» имел право. Свет притушили. Дверь заперли. «Что будем делать, братва?» — спросил Паша. Братва, дымя сигаретами и почёсываясь, без энтузиазма пообещала разобраться.

Шли дни. Ларёк продолжал работать в обычном режиме. Понемногу улеглись страсти, и Паша Макарцов уже подумал было, что постановление — всего лишь попытка администрации взять его на понт. Его — Частного Предпринимателя, Человека, Который Даёт Работу Несчастным Семьям. В своей голове Паша именно так, с заглавных букв, определял своё благородное место. А ещё, воспитанный годами жёсткой конкуренции, он знал: если нечем крыть, если нет аргументов — возьми на понт, покажи мнимую силу, пусти пыль в глаза. Так делали все в Пашином мире. И теперь, похоже, так решила сделать администрация. «Ха-ха, — стал посмеиваться он. — Снесут они нас, как же».

Потом пришли Каха и Борька. Понурые. Чего раньше с ними не случалось. «Короче, Пашок. Собирай два миллиона, или они тебя снесут», — сказал Каха и почесался. Похоже, он был снова под кайфом. Борька поглядел на Пашу глазами бирюзового неба и положил в карман блок «Мальборо». «Такие дела, братуха», — подытожил он (что в его случае было очевидным лингвистическим подвигом). Паша закипел: «Как снесут? Как? А на что вы мне тогда сдались, родные? Порешайте вопрос!» «Порешали», — сказал Каха. — «И что?» — «Без вариантов». — «Почему?» — «Потому что они — корпорация». — «Кто они? Гондоны, которые в Сером доме сидят?» (Серым домом называли администрацию.) «Нет, — ответил Каха и цыкнул слюной на пол. — „Пятёрочка“, „Ашан“, „Перекрёсток“. Встал ты им со своим ларьком поперёк горла, Пашок».

Паша секунду думал, почёсывая смоляной чуб. Потом вынул блок «Мальборо» из кармана Борьки Смирнова. «А знаете-ка что, ребзя?» «Что?» — хором спросила «крыша». — «А шли бы вы тоже на хер!» Он выставил наружу Каху и потом Борьку. Те не сопротивлялись. «Без обид, Пашок!» — сказал Каха. Паша захлопнул дверь.

Часть нужных денег он занял у знакомых. Никто не отважился дать ему всю сумму. Люди знали о буйном характере хозяина ларька и его пристрастии к вермуту «Чинзано». Давая деньги Паше Макарцову в долг, они прощались с ними навсегда.

Ещё часть суммы Паша собрал, продав свой чёрный «сааб». За машину он выручил немного. На поверку вышло, что «сааб» битый, а его номер двигателя числится в федеральном розыске.

Паша поскрёб по сусекам. Заложил золото жены в ломбард. Заложил золотую фиксу — ею в лучшие годы он расплачивался иногда в ресторане, покутив.

К тому моменту как стрелка часов перевалила за полночь и наступил судный день, во время которого Паша должен был начать строительство нового ларька, у него на руках было всё ещё на полмиллиона рублей меньше, чем нужно.

Происходило следующее. Над городом поднимался прекрасный летний рассвет. Благоухали липы. Воздух пропитался целительным озоном настолько, что, казалось, мог поднять мёртвого из могилы, — таким свежим и волнующим он был.

Паша Макарцов лежал лицом в собственной блевотине в пока ещё своём ларьке и не подавал признаков жизни. Продавец — новая девочка, которую угораздило влететь под жернова Пашиного малого предпринимательства, тормошила его за плечо, тщетно пытаясь разбудить.

В восемь тридцать утра приехала комиссия из администрации. «Что? — театрально изумился представитель комиссии. — Никакие работы ещё не начались?»

«Никакие», — испуганно пискнула девочка-продавец. «Всех порешу суки, бля!» — прохрипел в беспамятстве Паша. «Очень, очень плохо», — резюмировал представитель.

В девять двадцать пять на место прибыла бригада рабочих. Они аккуратно вынесли пьяного Пашу Макарцова и положили прямо на тротуар. Вслед за этим рабочие стали выносить содержимое ларька и класть рядом с Пашей. Блоки сигарет, ящики с пивом, шоколадки, жевательные резинки — всё то, что долгое время составляло Пашин доход и что теперь оказалось вне конкуренции перед надвигающейся корпоративной глобализацией.

После того как внутренности ларька освободили, один из рабочих — самый старый — взялся за кувалду. Он наотмашь бабахнул чугунной головешкой по жестяной стене. Стена отозвалась стоном, смялась. Вслед за главным за кувалды взялись и остальные. Методичными ударами — в десяток рук — они обрушили ларёк за двенадцать с половиной минут. Звуки разлетались по всей округе — бам-бам-бам. Дерево крошилось, стёкла трескались, вокруг рабочих столбом поднималась пыль.

На шум пришли любопытные. Сначала появился нетрезвый постоянный Пашин покупатель. Затем остановилась молодая женщина с ребёнком в коляске. Потом подошёл усталый пенсионер. Потом стайка школьников с мороженым в руках. Следом — группа студентов, одинокий безработный, две девушки в коротких юбках, строитель в оранжевой каске, офисный сотрудник с галстуком-селёдкой, бабулька в выцветшей косынке, ещё школьники, ещё студентки, ещё похмельные рожи… Когда ларёк со скрежетом обвалился под последним ударом, эта разнородная масса людей издала одновременный горестный вздох.

В куче пыли стало ясно, что исчезла не просто торговая точка, грязная и плешивая. Ушло нечто большее. Ларёк Паши Макарцова был местом, где собирались последние сплетни, встречались знакомые, заключались сделки, назначались встречи, устраивались перекуры, соображения на троих, ссоры, скандалы, драки, признания в любви и окончательные, бесповоротные разрывы. В конце концов, это место вполне заменяло жителям какой-нибудь трактир или клуб. Иные тёрлись у ларька целыми днями, даже не имея денег, — просто ради возможности поговорить. Эти разговоры — дурацкие и бессмысленные для остальных — вероятно, были последней возможностью для кого-то ощутить, что он ещё жив.

Ларёк помнили долго. Говорили о нём с ностальгией и бесконечно пересказывали байки, добавляя к ним всё новые и новые несуществующие подробности.

Впоследствии стало ясно, что цены в сетевом магазине ниже, чем в Пашином ларьке, а обслуживание лучше. В смысле, вы не сталкивались там с бухими продавцами, никто не мог послать вас подальше, люди не размахивали пистолетами у кассы, и голые женщины не танцевали на ящиках с пивом. Торговля стала стерильной и неодушевлённой. И это поначалу отпугнуло часть покупателей от нового магазина. Однако в конце концов ходить туда стали все. Удобство и невысокие цены всё перекрыли.

Про Пашу Макарцова продолжали рассказывать разное. Говорили, что он работает теперь водителем маршрутки, но держится всё равно по-царски, будто до сих пор хозяйничает ларьком. Другие якобы видели Пашу пьяным и опустившимся. Говорили, что его выгнала из дому жена.

Были и те, кто утверждал, что Павел Макарцов, частный предприниматель, сделался юродивым. Что днями сидит он у монастыря, прося милостыню. А вечерами — глядит в окна сетевого магазина, силясь разгадать его тайну. «Божий человек, — говорили про него. — Хохочет и молится, хохочет и молится…»

Иллюстрации
Герцлия