В прокат вышел фильм Кирилла Серебренникова «Ученик» по пьесе Мариуса фон Майенбурга. Пьеса потеряла в интерпретации русского сценического провокатора первую букву «м» — но зато приобрела до колик узнаваемые приметы постсоветской эклектики.
Сюжет очень прост, да вы уже, наверное, и сами десять раз его прочитали: трудный подросток выучивает Библию наизусть и начинает фанатично проповедовать и обличать окружающих. Его основным оппонентом становится учительница биологии, преподающая, кроме того, половое воспитание и стоящая на защите светских ценностей. Каждый их конфликт эскалируется до уровня исполнительной власти — директрисы, которая постоянно делает уступки фанатику. Мать в шоке, школьный пастор (поп то есть) бессилен, фанатик завоёвывает всё большее влияние. В целом конфликт такой.
надо обязательно смотреть
Сразу оговорюсь для всех, кто хочет конкретики: смотреть, надо обязательно смотреть и всматриваться в замечательные детали, с помощью которых Серебренников создал потрясающе точное и беспощадное зеркало нашей действительности. Постапокалиптический портрет Родины, снятый без государственной поддержки и получивший единогласное одобрение Каннского жюри в виде награды имени Франсуа Шале за особое правдоподобие, — всё как мы любим!
Во-первых, необходимо подчеркнуть, что фильм «Мученик» — не о боге и не о том религиозном чувстве, которое свойственно людям разных конфессий и внеконфессиональным верующим. В большей степени это история о социальной функции религии. Но всё же в первую очередь это история прозелитизма.
Кто сам сталкивался — или даже был сам прозелитом, новообращённым какой-либо религии или даже специфической философии, — тот знает, какие неприятные личности неофиты. Думаю, многие из нас размахивали в своё время Библией или Дхаммападой, а кто посмелее и понаглее — тот и Дао дэ цзином бравировал и не уставал обличать и проповедовать.
Одна из причин трудностей в этом вопросе — перенос пьесы с немецкой почвы на российскую. Посудите сами: наше время, Евросоюз, Германия. В обществе европейской толерантности и идеологии равенства всё острее встаёт вопрос, как эта среда может отреагировать на непримиримость и фанатизм. Вопрос во многом пророческий: пьеса написана за три года до миграционного кризиса. Именно в этой среде разворачивается лаконичная история Майенбурга о подростке, который впадает в пубертатный психоз и находит маргинальную относительно атеистического общества субкультуру для «непохожих» — учение Библии. Как встретит фанатизм общество всеприятия?
Вооружившись цитатами, подросток бунтует против толерантности к чувственности — клеймит за разврат одноклассниц, посещающих бассейн в раздельных купальниках. Затем против толерантности к разнообразию сексуальных ориентаций и практик, в качестве протеста донага раздеваясь на уроке полового воспитания. Обрядившись на уроке биологии обезьяной, отрицает дарвинизм, олицетворяющий научную картину мира в целом. Пытается с помощью веры вылечить мальчика-калеку, что можно для красоты картины рассматривать как протест против социал-дарвинизма с его приматом сильного, здорового и богатого над слабым, больным и нищим в современном капиталистическом мире. Обличает церковь, превратившуюся в ещё один социальный институт, распространяющий повсюду духовную вялость и безволие — вполне ницшеанский посыл, между прочим. Причитающая не особенно грамотная мать, туповатый физрук, неубедительный пастор и опасливо пытающийся примирить общество с инаковостью ученика директор оказываются абсолютно бессильными и податливыми перед напором школьника.
Не встречая никакого сопротивления в обществе, над которым довлеет идея терпимости, мальчик проваливается под собственным идеологическим весом и беспрепятственно превращается в опасного, агрессивного фанатика, способного на угрозы, антисемитизм, ложь, убийство, легко изменяя под свои убеждения окружающие порядки. В этих же условиях параллельно развивается другой персонаж, учительница биологии (и по совместительству школьный психолог), либеральная интеллектуалка и поначалу главный идеолог терпимости: мальчика нужно понять, он просто напуган, надо открыться и поговорить друг с другом. С течением времени биологичка втягивается сначала в интеллектуальный спор, а затем и в откровенную вражду со своим учеником — и чтобы выдерживать его напор и что-то ему противопоставить, ей тоже приходится стать фанатиком. Серебренников смягчает финал пьесы, но у Майенбурга биологичка, символ толерантности, заканчивает тем, что прибивает свои стопы к полу — и в отличие от Павленского, она действительно имеет в виду, что не собирается покидать своего места, потому что ей есть, что там делать, как минимум. Так из её пассивной толерантности вырастает ответный удар агрессии — который неизвестно, чем заканчивается, Майенбург только обозначает его начало.
Магия начинается при перенесении материала на российскую почву, вот уж где все смыслы встают с ног на голову — но при этом так органично вписываются в русский ландшафт, что остаётся только удивляться, как немецкий ход мысли внезапно отражает российскую действительность.
Типовая школа Калининграда оказывается замечательной моделью России: пожалуй, школа в новой русской эпистеме — это как в классической литературе «город N».
Советское «Чучело» поднимало проблему конформизма в обстоятельстве борьбы с инаковостью. Перестроечные «Дорогая Елена Сергеевна» и «Куколка» последовательно изучали, как выродившиеся идеалы равенства на почве борьбы за выживание создают агрессивную посредственность. «Все умрут, а я останусь» нулевых отразил сознание нового поколения, выглянувшего из разлома разваленной системы, которому не остаётся никакого другого бунта, кроме уничтожения самих себя. «Класс коррекции» был уже об обществе нормативной дегенерации, в котором царят жестокие нравы тюрьмы. Ну а в «Мученике» общество-школа находится на новом витке развития, когда поверх жестокости этики заключённых хорошенько прошлись палкой вертикали власти, и на время всё обрело, простите, стабильность. Именно отсюда в русском «Ученике» эта пассивность окружения офанателого христианского адепта. Это не толерантность, это вымуштрованность системой власти. И если на немецкой почве отступление перед маленьким фанатиком происходит из-за установки общества на приятие Другого, то в России он становится идеальным орудием авторитарной «демократии», когда провокатора «назначают» голосом безмолвствующей толпы. Водрузив на знамёна «волю народа», выкрикнутую психопатом, власть с чистой совестью (в данном случае это только фигура речи: власть и совесть — онтологически не совместимые явления) закручивает, что называется, гайки.
Кажется, у нас частенько используется именно подобная этой схема продвижения непопулярных предприятий. Вбрасывают в общественное пространство предложение уничтожить что-нибудь «богохульное». Общество боязливо реагирует классическим «как бы чего не вышло!». Осталось только по просьбе трудящих