Красный дневник: привет буржуям (IV)
05 декабря 2017

Новая глава дневника свидетеля Первой мировой, революции и других потрясений в жизни страны — Сигизмунда Дудкевича. Жизнь постепенно налаживается: в его семье появляется собственная лошадь, да ещё и красноармейцы дают отцу Сигизмунда в управление целый взвод пленных буржуев. Под руководством Дудкевича-старшего благородные дамы в шляпках и мужчины в прежде дорогих костюмах копают землю и носят тяжести. Но радость не длится долго: Сигизмунду приходится отправиться в детский дом.

(Стилистика автора сохранена)

Хозяйничали несколько месяцев, а в начале 1920 года приехали трое в штатском, но с револьверами и карабинами, объявили, что часть скота заберут, а остальное разделят между рабочими совхоза. Хутор зажужжал, как растревоженный пчелиный улей. Это длилось несколько дней. Часть скота, свиней, овец угнали, зерно почти всё вывезли — оставили семенное. Все ждали списка раздела — наконец, его объявили. Нашей семье досталось следующее: дом, в котором мы жили, рядом стоящий сарай, повозка, плуг и, главное, земля — не помню сколько, но часть её уже была засеяна под зиму. А к нашей с Демьяном радости — ещё красивая, породистая жеребная кобылица: необъезженная, прямо из табуна.

Отец занялся её приручением — и через месяц она уже разрешала себя погладить: вначале только отцу, а потом привыкла и к нам с Демьяном, потому что мы подолгу около неё сидели и кормили её хлебом. Нам казалось, что жизнь наша теперь будет лучше, так рассуждали не только мальчишки, но и взрослые, а отец наш был недоволен — скорее всего потому, что он никогда не имел частной собственности, а привык работать по найму. Семейные дела наши тоже были плохи: не только мы, дети, грызлись между собой, но часто ссорились отец с мачехой и Груни с нею же. Никто из нас не работал — сидели дома. Это ещё больше накаляло семейную атмосферу.

Весной 1920 года отец куда-то уехал, кормить кобылицу поручил нам с Демьяном. Надо было начинать полевые работы. Многие мужчины спрягались: у кого лошадь, у кого повозка — в общем, собирались выезжать в поле, только наш отец об этом не думал.

Через неделю он вернулся, и не один: вёл за собой красивого жеребца, сильно хромавшего на переднюю ногу. Отец был в хорошем настроении, он рассказал, что, когда шёл со станции домой, один красногвардеец продавал жеребца, а так как тот был ранен в ногу, то отец купил его очень дёшево. Но главное — отец сообщил нам, что мы отсюда уедем в совхоз № 10 Александровского района: он только организуется, и надо спешить. Коню перевязал ногу, откуда-то принёс овса, хорошего сена, а через несколько дней, вечером, когда вся семья была в сборе, дополнительно объявил нам, что завтра выезжаем, но только не все: Бронислава со своим потомством остаётся здесь. «Возьмём с собой бричку, жеребца, две кровати, две табуретки, свою одежду и половину продуктов, а всё остальное остаётся вам», — сказал он мачехе. Та заплакала, дети её насупились, а мы все были в восторге.

На второй день отец привёл двух мужчин, написал раздельный акт. Мы погрузили всё своё на повозку — и тронули. До совхоза ехали целых три дня — через село Соваровское, станицу Болтопашинскую (сейчас город Черкеск). Отец с Грунькой почти не садились на бричку, а мы с Демьяном половину шли — половину ехали, сидела на повозке только Клара, потому что жеребец сильно хромал. Мы часто его пасли и подкармливали овсом. Две ночи спали в пути: дети прямо на повозке, а отец с Груней под повозкой, но зато настроение у нас всех, в том числе и у отца, было великолепное.

Совхоз №10

Помещик Курдубанов имел три хутора, расположенных по балке на расстоянии друг от друга километра три. В каждом хуторе были в центре господские дома — большие, многокомнатные. Совхоз № 10 занимал все три хутора. Отцу дали место в центральном хуторе — самом большом. Здесь был большой пруд, водяная мельница, сад, огород, скотные дворы, конюшня. Жилых домов насчитывалось не меньше двадцати. В них размещались по две-три семьи. Сад начинался прямо у хутора, одной стороной он прилегал к пруду, с другой проходила дорога, а в конце его был небольшой лесок. На границе сада с леском стоял дом — специально для садовника, туда нас и поместили. Дом состоял из кухни, спальни, кладовки и сеней. Местность всем очень понравилась, особенно нам, детворе: в пруду много рыбы, а в лесу — грачиных гнёзд, на каждом дереве — по нескольку штук. Есть где разгуляться!

Сад был запущенный: зарос бурьяном, ветки несколько лет не обрезались, но зато в нём были деревья самых разных сортов. Богатый сад! Отец с места в карьер взялся за работу: привёз садовый инвентарь, дали ему людей, но он жаловался, что мало. Груня пока занялась организацией наших домашних дел, некоторые продукты ей выписали со склада в счёт зарплаты отца. Вначале кушали мы на табуретке, а сидели прямо на полу. Через некоторое время откуда-то принесли стол, лавку и кое-какую посуду, так что дней через десять наш быт стал немного организованнее. Груня начала работать в саду.

В конце мая в совхоз привезли человек триста мобилизованных буржуев — их так и называли. Отец дома хвалился, что ему дают сто буржуев. Привёл их отец в сад, а мы с Демьяном и Кларой побежали смотреть, что за люди. Большинство из них составляли женщины средних лет, а кроме них — по нескольку пожилых мужчин и молодых девушек. Одеты все они были по-буржуйски: девушки — в туфельках на высоких каблуках, в шляпках... В общем, одежда на них была, по нашему заключению, шикарная. Раздал отец им лопаты и заставил копать сад. Помощник отца и ещё две женщины из рабочих стали их учить, как копать, но толку было мало: они не умели и не хотели заниматься физическим трудом. Скоро у них появились кровяные мозоли на руках, и нужно было подыскивать им другую работу.

Заставили их таскать и складывать ветки после обрезки деревьев, носить навоз для парников, выполнять разную другую работу. Кормили их на общей кухне плохо: гороховый суп или борщ без мяса. Через некоторое время на них стало жалко смотреть: похудели, почернели... Но отец им повторял всё время: учитесь работать, теперь без работы вам жить нельзя, а руководить мы сами умеем. Я вспомнил, как отец и мы целовали руки барыне и кланялись до земли барину. Как-то чудно было, и поэтому мы с Демьяном ходили смотреть на них, а с барышень смеялись. «Что, плохо работать? — говорили мы им. — Больше барствовать не будете!». Но когда увидели у одной слёзы на глазах, нам стало жалко их, и мы перестали их дразнить. Однажды трём самым младшим принесли по кусочку хлеба, который они тут же съели. Мы сами вволю хлеба не ели, но всё-таки для барышень сэкономили.

Отец им повторял все время – учитесь работать, теперь без работы вам жить нельзя, а руководить мы сами умеем

Любимым занятием у нас с Демьяном было ловить рыбу удочками и выдирать грачиные яйца. Мы их варили и вместе с Кларой ели, взяв с неё слово, что она отцу, который ругал нас за это, не скажет. Так мы прожили два месяца, оборвались, в особенности мы с Демьяном, и однажды вечером отец говорит, что на третьем хуторе (наш был первый) организуют детский дом: может, нас записать туда? Нужно отметить, что отец изо всех сил старался, чтобы мы жили хорошо: очень редко ругал, совсем не бил, кушать мы стали неплохо, но одеваться было не на что: мануфактура дорогая, да её и не достать. Учитывая такое положение, мы с Демьяном дали согласие пойти в детдом.

Детский дом размещался в бывших господских хоромах. Количество детей было пятьдесят-шестьдесят человек в возрасте от восьми до пятнадцати лет, в основном мальчики. Обслуживающий персонал состоял из трёх молодых женщин и заведующей — молодой барышни Веры Владимировны, которую за глаза мы звали просто Веркой. Я говорю «барышня», потому что она была очень молода — двадцати двух лет и к тому же поповой дочкой.

В основном мы обслуживали себя сами: работали на кухне, мыли полы, делали уборку всех комнат и на дворе. Каждый из нас имел деревянную винтовку, сделанную как настоящая. При царе существовали детские организации бойскаутов, их обучали военному делу — вот их винтовки и достались нам. Нас никто не учил, как с ними обращаться, но в драках мы ими пользовались.

Помню, как-то Демьян подрался с одним мальчишкой — Коробовым. Тот был гораздо больше Демьяна, но не имел правой руки по локоть. Коробов взял винтовку за дуло и давай лупцевать Демьяна. Я вижу — шутка дурная, он может сильно избить брата, и стал их разнимать. Коробов ударил меня, тогда я со всей силы залепил ему по носу, он схватился за нос, из которого пошла кровь. Я его ещё раз ударил — в грудь, он упал на пол и полез под кровать. Так и лежал там до обеда. Когда прозвенел звонок — петь «Интернационал» перед обедом,  — Коробов вылез из-под кровати. Во время пения Верка увидела, что у него лицо и рубаха в крови. Потом стала допрашивать его, с кем он дрался, но Коробов упрямо говорил, что упал, ударился о кровать и разбил себе нос. Она не поверила — и оставила его без обеда. Мы всё-таки с Демьяном украли со стола две порции второго, хлеба — и отнесли Коробову в спальню. С тех пор Коробов боялся меня, а то он многих мальчишек бил, пользуясь своей ловкостью и силой.

Насчет пения «Интернационала» необходимо отметить, что Верка довела нас до того, что мы стали его ненавидеть. Представьте себе, мы его пели восемь раз в день: после утреннего туалета, перед завтраком, после завтрака, перед обедом, после обеда, перед ужином, после ужина и перед сном. Не явился на пение «Интернационала» — не даёт кушать, а во время пения наблюдает за всеми: если кто не поёт, тоже оставляет без еды. 

Вообще Верка издевалась над детьми, за малейшее непослушание или невыполнение распорядка дня наказывала: ставила на колени, запрещала выходить гулять и даже организовала карцер — на несколько часов закрывала в уборной.

Были у нас двое пятнадцатилетних — Синицин и Кузнецов, и их должны были скоро определять на работу. Вот они и решили отомстить Верке: как они говорили, сделать ей тёмную. Подобрали ещё троих надёжных ребят, в том числе был и я, нарéзали розог, подкараулили её вечером в тёмном коридоре (предварительно погасили все лампы), когда она шла в уборную, Синицин и Кузнецов схватили её за руки, а мы втроём, каждый по два раза, огрели её по спине. Она подняла крик, все забегали, выскочили дети, но темно — ничего не видать, поди разберись, кто бил. Верка сразу же убежала и закрылась в своей комнате. На второй день перед завтраком, после пения «Интернационала», Верка даёт команду всем стоять на месте и объявляет, что если мы не скажем, кто вчера её бил, кроме Кузнецова, то завтрак не получим.

Кузнецова она угадала по голосу — он, когда мы её били, приговаривал: «Сильней, сильней!». Все молчат. Тогда Верка села, а мы стоим, и минут через двадцать опять спрашивает. Тогда Синицын сказал:
— Я!
— А ещё кто? — спрашивает Верка
— Никто, нас было двое, — ответил Синицин.
— Врёшь! — закричала Верка.
— Сама ты врёшь, сука.

Верка выбежала из столовой. Мы все сели за стол, посидели немного, а потом стали дружно стучать ложками по столу. Заходит кухарка и объявляет, что Верка приказала Кузнецову и Синицину не давать завтрак, а остальных накормить. Как раз была моя очередь дежурить в кухне, и когда стали разносить завтрак, я всё-таки выпросил у кухарки две порции для Кузнецова и Синицина, с условием, чтобы Верка не знала.

После завтрака я помог Кузнецову и Синицину украсть две буханки хлеба, бутылку постного масла, несколько головок лука — и они ушли из детского дома в совхоз наниматься на работу. Перед уходом подбросили Верке записку: «Если ты, сука, будешь продолжать издеваться над детьми, мы ночью проведаем тебя — тогда пощады не проси». Верка учла эту угрозу, и порядки стали у нас совсем другие. Во время пения «Интернационала» Верка перестала присутствовать, возложила эти обязанности на дежурных — а это значит, что некоторые могли стоять и не петь, даже иногда можно было пропускать эту процедуру, свободно стали ходить на пруд купаться, рвать цветы в поле. Наказывать стала редко, а карцер совсем отменила.

Приехал наш отец навестить нас, привёз гостинцев, а главное — сообщил нам, что наш детдом хотят расформировать, и он просил, чтобы нас с Демьяном перевели в село Александровское. Верка это, наверное, знала давно, но ничего не говорила.

Так и случилось в сентябре 1920 года: наш детский дом расформировали — и мы с Демьяном попали в Александровский, в котором находилось больше сотни детей. 

Порядки были здесь совсем иные: «Интернационал» не пели, полы не мыли, были на полном обеспечении, а самое главное — всех ребят школьного возраста послали учиться в гимназию, которая находилась через дорогу от детдома. Не помню, в какой класс определили нас с Демьяном, только мне там делать нечего было, так как учиться начинали с азов, но, несмотря на это, я прилежно выполнял все задания, и всегда учитель ставил меня в пример другим.

Посещение гимназии нас дисциплинировало, и поэтому жизнь наша протекала почти нормально. Я пишу «почти», потому что кормили нас плоховато, одевали ещё хуже. В особенности мне было плохо: я относительно других ростом был большой, а одежда и обувь были на меня малы. О нашем воспитании мало беспокоились, больше занимались дошкольниками, а мы были предоставлены самим себе. Так и прошла зима 1920–1921 года.

При детдоме не было своего подсобного хозяйства, и мы от безделья, а также и от недоедания стали лазить по чужим садам и огородам. Рядом с нашим домом был базар. В базарные дни многие ребята там промышляли, в особенности воровали фрукты, но иногда хлеб и хлебные изделия. Этим делом занимался и Демьян, как-то он даже кусок сала принёс, а у меня не хватало для этого нахальства. В воровстве гусей и уток я принимал участие. Делали мы это так: на конец длинной палки привязывали петлю из тонкой мягкой проволоки, в конце села росли кусты около дороги, мы садились в кусты или в канаву, палку с петлёй клали на дорогу, второй её конец был у нас в руках. Когда гуси или утки шли по дороге, мы палку поднимали, накидывали петлю на шею своей жертве и тащили в кусты. Затем отрезáли голову, закапывали птицу неглубоко в землю, сверху разводили костёр, проходило часа два — сдвигали его, вынимали птицу из земли: она оказывалась пареной, перья отпадали, выбросив кишки, мы делили её между собой и съедали.

1921 год был неурожайный, и уже к осени с продуктами стало трудно. В то время каждая область, каждый район питались только своими продуктами, и поэтому начался голод по всей Ставропольской области. Голод был и в других областях.

В нашем детдоме уменьшили порции питания, и мы были всё время голодные.

Воровство увеличилось, жители приходили и жаловались нашему директору, что детдомовцы украли то кур, то картошку, то в подвал залезли, но что мог сделать директор? Он соберёт нас, постыдит — и на этом всё кончается.

Однажды утром мы недосчитались одного товарища, Николая. Пропал он с вечера, но мы уверены были, что утром придёт: он частенько промышлял. Сели завтракать, а его всё нет и нет. Дети часто убегали из детдома насовсем, но они брали с собой всю одежду, даже чужую прихватывали, а у этого всё дома, значит, что-то с ним случилось.

После завтрака несколько человек из наших пошли его искать. Нашли товарища в канаве за огородами, он был еле живой, ноги и одна рука перебиты, голова разбита. Мы все заплакали, а он только глазами моргал — ничего говорить не мог. Положили его на пиджак и понесли домой. Дорогой спрашивали, кто его побил, он с усилием поднял одну руку и показал на дом, где жил спекулянт Лавров, а затем еле выговорил: «В подвале». Принесли мы Николая в детдом, директор побежал искать лошадь, чтобы отвезти его в больницу, пока нашёл — Николай умер. Пришли два милиционера, мы им рассказали, что Николай показывал на дом Лаврова.

Жители жаловались нашему директору, что детдомовцы украли что-то, но что мог сделать директор? Он соберёт нас, постыдит — и на этом всё кончается

На другой день мы хоронили Николая, жалко было, многие плакали. Милиция ходила до Лаврова, потом нас ещё допрашивали, но дело осталось без последствий. Я и ещё трое здоровых ребят решили отомстить за Николая. Нам соседи Лаврова по секрету сказали, что слышали крик в его подвале поздно вечером. Сомнений не было, что Лавров поймал Николая в подвале, до полусмерти избил его, отнёс в огород и бросил в канаву. Все четверо пошли мы на могилу Николая и там ему поклялись отомстить Лаврову за убийство. Там же договорились Лаврова зарезать или сжечь всю его семью вместе с ним. У Лаврова были жена и дочь лет двадцати, которая помогала ему торговать рыбой, мясом и другими продуктами. Заготовили ножи, понемногу наворовали литров шесть керосина. С вечера мы все четверо залезли в окно нашей кухни, нашли спички, в корыте нащупали муку — и не выдержали: замесили несколько лепёшек, разожгли духовку и положили их туда. Но пышки наши никак не пеклись, мы их съели полусырыми. Вылезли, окно опять закрыли и пошли к дому Лаврова. Мы хотели дождаться, когда он выйдет на двор, и зарезать его, а потом поджечь дом.

Просидели за сараем часа два, а то и все три, а Лавров не выходил. Холод заставил нас действовать. Полили крыши дома и сарая керосином (они были соломенные), двое сарай подожгли, а двое хату. Потом побежали домой, глянули в окно — огонь разгорается. Быстро разделись, и тогда я разбудил парня с соседней кровати, говорю: «Смотри — пожар!». Все повскакивали, смотрим в окно, а дом и сарай пылают. Кто-то с улицы подбежал к окну Лаврова и разбудил их. Все Лавровы повыпрыгивали из окон, кругом бегают, кричат, ничего не могут сделать. Народ стал сбегаться, но тушить нечем. Лавров, наверное, вспомнил, что надо хоть свою кассу спасти, прыгнул в окно, но, видимо, в доме всё уже горело — он долго не появлялся. В это время подъехали пожарники на лошадях с бочками, один из них прыгнул в окно и вытащил оттуда Лаврова. Стали в окна качать воду от ручного насоса. В общем, к утру стояли только стены. Лавров с семьёй остались в чём выскочили. Лавров долго ходил с завязанной головой, говорили, что обжёг. Мы были довольны, дали слово друг другу, что никогда и никому ни под какими пытками не сознаемся, что это мы сожгли усадьбу Лаврова.

Через некоторое время милиция нас побеспокоила. Начали с того, кто первый увидал пожар: с меня. Я рассказал, что ночью проснулся, глянул на двор, увидел огонь  и сразу разбудил Фёдора, своего соседа. Фёдор мои слова подтвердил. И все дети заявили, что, когда начался пожар, все были дома. И действительно почти так и было: когда дом горел, все наши были в своих кроватях. Лавров настаивал, что поджог совершили детдомовцы, а тут ещё он нашел банку из-под керосина около своего дома.

Милиция опять начала допросы, и все с меня начинают. Потом допрашивали товарища по несчастью — у него в руках кто-то видел эту банку из-под керосина, он сказал, что банка валялась на дворе, он подержал её в руках и закинул за уборную.

Продолжение

Красный дневник: Перестрелка (V)