Американский фотограф Ноа Калина прославился на весь мир, ежедневно снимая собственное лицо. Ролик под названием Everyday, составленный из его автопортретов за двадцать лет, за месяц набрал на Youtube десять миллионов просмотров. Самиздат встретился с Ноа и узнал, что он никогда не хотел быть знаменитым, с детства ненавидит своё лицо, переживает о MeToo, разводит кур, думает о правительственных заговорах, собирается купить огнестрел и готовится к неизбежной катастрофе.
Его бородатое веснушчатое лицо с круглыми тревожными глазами знакомо миллионам людей со всех уголков земли: уже два десятилетия Ноа Калина каждый день фотографирует себя и раз в несколько лет публикует на Youtube видеомонтаж из своих снимков. Ноа встретил меня на станции «Гринпорт», конечной остановке Лонг-Айлендской железной дороги. Говорят, летом здесь не протолкнуться: туристы едут на северный край острова Лонг-Айленд, чтобы купаться, ходить в море на яхтах, рыбачить и посещать винодельни, которых вокруг около сорока. Но в этот солнечный зимний день из поезда вышло всего трое, улицы деревеньки Гринпорт совершенно пусты, и в ресторанах и арт-галереях, куда летом нельзя пробиться, тоже почти никого. Ноа ведёт меня в галерею VSOP Projects, где проходит его персональная выставка. На одной из стен висит огромный принт, составленный из всех 7263 селфи, сделанных за двадцать лет, в которых поместилась ровно половина жизни Ноа.
Первый снимок проекта Everyday Ноа сделал в январе 2000 года, когда ему было 19, и первое видео выложил в 2006-м, второе — летом 2012-го, а юбилейное — 11 января 2020-го. Первый же ролик стал феноменом поп-культуры: пародию на него показали в сериале «Симпсоны», MTV и са́мые продвинутые на тот момент медиа сняли про Ноа сюжеты, а у самого́ фотографа появилась масса подражателей. Юбилейное видео Everyday Twenty Years, за восемь минут которого можно увидеть, как прошли двадцать лет жизни одного человека, вызвало бурю эмоций у интернет-пользователей. В комментариях — а их уже почти сорок тысяч — люди пишут, что этот ролик заставил их осознать скоротечность жизни: «Больно осознавать, что годы летят, люди растут и стареют, рожают детей и умирают. Видео выглядит простым, но оно дорогого стоит, потому что снова пережить прошлое невозможно...» (*La Wolfie!*); «Смерть улыбается нам, и всё, что мы можем сделать, — это улыбнуться ей в ответ» (JanFromGermany); «Старуха с косой догоняет нас всех» (UndyingAnivia); «Досмотрев до середины, я начал плакать» (Super Sophisticated); «Тебе кажется, что ты просто убиваешь время, но это время убивает тебя» (Edwin B).
За эти двадцать лет Ноа успел закончить Школу изобразительных искусств — один из лучших художественных колледжей Америки, сделать карьеру коммерческого фотографа, попутешествовать по миру, купить дом и переехать в Апстейт (северная часть штата) Нью-Йорка. «Ничего экстраординарного за это время со мной не произошло, — говорит он. — Никаких особенных потрясений, никто из близких не умер. Я просто... жил». Но на фотографиях последних лет многие пользователи замечают боль в его глазах: «С течением времени он выглядит всё печальнее» (Giffgiff); «Чем он старше, тем депрессивнее. Он знает, что время уходит» (Nick J). Те, кто помоложе, удивляются, что вся их жизнь уместилась в проект Ноа: «Он делал это, когда меня ещё и на свете-то не было» (Taco Johnson). А те, кто постарше, наоборот, внезапно понимают, сколько времени прошло: «Значит, два десятилетия назад уже был XXI век? Чёртов ад, я чувствую себя древним lol» (SHoCkZz HunTeR).
Ноа смотрит на исполинский принт со своими лицами на стене. «Изначально я представлял проект Everyday именно в таком, печатном виде, — говорит Ноа. — Но, когда появился Youtube, друзья подсказали мне сделать таймлапс-ролик. И он стал невероятно популярным». Ноа переписывается с кем-то в мессенджере и объясняет, что известный коллекционер заинтересовался принтом и хочет его купить. Ноа — серьёзный фотохудожник и рассматривает Everyday как часть долгой традиции автопортретов в искусстве. «А меня постоянно называют крёстным отцом селфи. Меня это раздражает! Я вообще слово „селфи“ терпеть не могу: оно означает что-то очень тривиальное и звучит издевательски. Когда я придумал этот проект, селфи не существовало. Я абсолютно уверен в том, что сейчас я бы не стал делать его именно потому, что каждый школьник снимает себя на телефон».
Идея снимать собственное лицо пришла Ноа далеко не сразу. «Мне очень нравился фильм под названием „Дым“ с Харви Кейтелем, — рассказывает он, — 1995-го, по-моему, года. Там есть сцена, где один из героев показывает другим альбом, состоящий из фотографий одного и того же угла улицы в разные дни. Эта идея меня поразила: я понял, что хочу ежедневно снимать какой-то объект и фиксировать незначительные, едва уловимые изменения». Ноа рассказывает, что, задумавшись о проекте, он задал себе вопрос: что будет константой в его жизни? «Я долго размышлял и пришёл к выводу, что этим объектом могу быть только я сам. Я не был уверен, что всю жизнь буду жить в одном месте, и тем более не мог гарантировать, что другой человек будет рядом со мной до момента моей смерти. А я ведь не собираюсь останавливаться — этот проект закончится только вместе со мной».
Тем не менее у Ноа есть и другие серии фотографий, в которых он фиксирует течение времени. Например, сейчас он живет недалеко от реки Делавер, по которой проходит граница штата Нью-Йорк с Пенсильванией, и её живописную излучину он регулярно снимает с дрона — в разное время и в разную погоду. В Апстейт Ноа переехал несколько лет назад, а родился и вырос на Лонг-Айленде. «Мои бабушка и дедушка были польскими евреями, — рассказывает фотограф. — Они пережили Холокост и после войны перебрались в Америку. Больше я о своих корнях ничего не знаю. В середине 2000-х русские, судя по всему, массово вышли в интернет: они стали писать мне и спрашивать, откуда у меня русская фамилия, но я ничего не мог им пояснить. Английский — единственный язык, которым я владею».
Ноа говорит быстро и очень точно выражает свои мысли; он также много улыбается, хотя улыбка у него беспокойная. Он рассказывает, что в иммигрантских семьях вообще и в еврейских в частности детям запрещали выбирать творческие профессии. Именно это случилось с его отцом: бабушка и дедушка внушали ему, что он должен учиться на доктора или адвоката, чтобы иметь возможность обеспечить себя и своих детей. В результате отец Ноа стал семейным психотерапевтом. Может быть, именно поэтому он поддерживал Ноа во всех его увлечениях и купил ему самую первую камеру: «По сути, фотография была моим первым хобби, и я почти сразу понял, что хочу заниматься ею всю жизнь. Отец меня не отговаривал. По-моему, он не хотел, чтобы я повторил его опыт».
Путь от галереи до дома в Апстейте занимает около четырёх часов за рулём. По дороге Ноа хочет заехать на ферму Treiber Farms неподалёку от Гринпорта: рано утром один из её совладельцев, 28-летний Питер Трайбер-младший, заезжал в галерею, чтобы увидеть его работы. «Мы познакомились, он оказался очень дружелюбным парнем, — говорит Ноа. — Пригласил меня к себе посмотреть, как у них всё устроено. У меня в Апстейте живут куры, которых я обожаю, и я хочу познакомиться с курами Питера. Ещё мне нужно осмотреть его теплицу».
Через полчаса Трайбер-младший, симпатичный человек с бородой, оказавшийся по совместительству художником-коллажистом, встречает Ноа у старинного грузовика с нарисованным на кузове американским флагом — этот автомобиль служит и опознавательным знаком для тех, кто хочет заехать на ферму, и частью логотипа Treiber Farms. Питер водит Ноа по фруктовому саду, вдоль грядок с овощами, которые зимой выглядят довольно жалко. Питер объясняет, почему вся территория огорожена: от оленей, которые съедают абсолютно всё, что растёт из земли. Также на территории фермы он соорудил небольшой домик, где художники и писатели могут заниматься творчеством на природе, ни на что не отвлекаясь. Кур у Трайбера-младшего около ста, и он собирает в подарок для Ноа дюжину яиц. Ноа подробно расспрашивает Питера, как устроена его теплица, где зимой растёт разнообразная зелень и овощи, и, прощаясь, обещает выложить фото в инстаграм и поставить хештег treiberfarms.
Через полтора часа мы оказываемся в городе Сентерпорт в северной части Лонг-Айленда, где Ноа родился и вырос. «Как правило, все знают южное побережье Лонг-Айленда — Хэмптонс, где у богатых и знаменитых летние домики, которые стоят миллионы долларов. А в северной части люди просто живут, как в любом другом пригороде. Ездят на работу в Нью-Йорк, отсюда где-то час на электричке... Вот моя школа, — Ноа указывает на приземистое кирпичное здание, внешне ничем не примечательное. — Несколько лет здесь не был! Я до сих пор помню запах, который стоял в коридорах. Вот там — крыло, в котором мы занимались различными видами искусства. Именно здесь я напечатал свои первые фотографии. — Затем он показывает дом своего отца: симпатичное двухэтажное строение, выкрашенное в серый цвет. — Жаль, что его сейчас нет — он в отпуске. А то мы бы обязательно к нему зашли».
Ноа рассказывает, что отец-психотерапевт принимал пациентов на дому, и в эти часы ребёнок должен был вести себя тихо. Когда Ноа было четыре года, родители развелись, и он с матерью и братом переехал в дом на соседней улице. При этом, говорит фотограф, у него было абсолютно счастливое детство: после развода родители остались в дружеских отношениях. Отец женился, у матери появился бойфренд, но никаких ссор и скандалов не было. «Возможно, это тоже связано с тем, что мой отец — профессиональный психотерапевт», — предполагает Ноа.
На вопрос о том, посещал ли он сам когда-нибудь психолога, Ноа отвечает, что он единственный в семье, кто этого не делал. «Обычно, если я впадаю в депрессивные состояния, справляюсь с ними сам. Потому что и так знаю, с чем они связаны», — объясняет он. На художественной фотографии он зарабатывает очень мало и живёт в основном за счёт коммерческих клиентов вроде МОМА (Музея современного искусства), Gucci, Disney и Google. «Когда у меня нет заказов, я очень стрессую. С одной стороны, я волнуюсь о том, что мне не на что будет жить, а с другой — начинаю мучиться сомнениями и задаваться экзистенциальными вопросами. Например: „Может, я живу в мире иллюзий и поэтому выбрал такую профессию? А что если я недостаточно хорош?“ Эти мысли преследуют меня постоянно, но усиливаются всякий раз, когда возникают перебои в работе».
Ноа признаётся, что сейчас — именно такой момент. Несколько месяцев назад он снял рекламу для МОМА, и в декабре эти фотографии можно было увидеть по всему Нью-Йорку. Он ожидал, что последует вал заказов, но этого не произошло. «Наконец две недели назад мне написали из компании Dell: им нужен был фотограф, чтобы отснять мировую кампанию. Потом мы несколько раз созванивались, долго обсуждали детали. Я был счастлив: это сумасшедший заказ, я получил бы за него от пятидесяти до ста тысяч долларов — огромную сумму! И вот позавчера продюсер звонит мне и сообщает, что они выбрали другого фотографа. Я чувствую себя так, будто меня физически стёрли с лица земли».
Некоторое время Ноа молчит и смотрит на хайвей: по его лицу видно, как сильно он переживает случившееся. Чем ближе к дому, тем больше он начинает раскрываться: «Три года назад я купил хижину, недалеко от моего дома. Я отремонтировал её, обставил и начал сдавать через Аirbnb. Она никогда не пустовала, и я радовался тому, что она оказалась прекрасным вложением денег. Но где-то через год у меня совсем пропали коммерческие заказы — я не понимал, что происходит, и сходил с ума. Хижину пришлось продать. Возможно, это было последствием движения МeToo: компании стали массово нанимать фотографов-женщин и темнокожих. Разумеется, я это только приветствую! Но я — белый мужчина. Что мне-то делать?»
Ноа вздыхает и говорит, что под его последним видео люди пишут в комментариях, что за двадцать лет его лицо не просто постарело — оно стало злее и печальнее. «Мне кажется, это правда. У меня очень много гнева, в том числе из-за того, что происходит в политике. Я просто не могу поверить, что в 2020 году моя страна откатывается обратно к консерватизму, хотя, по идее, общество должно становиться всё более либеральным. Вероятность того, что вскоре, например, запретят аборты, очень велика. У меня от одной мысли об этом шевелятся волосы. Я с детства был уверен в том, что мои права никто и никогда не сможет отнять. Но сейчас именно это и происходит — и каждый день хуже, чем предыдущий. Ну и старение никто не отменял. Мы все понимаем, чем закончится мой проект, — смертью. С каждым днём этот момент всё ближе, и это тоже наводит грусть».
Тут Ноа рассказывает неожиданную историю. Полтора года назад с ним стало твориться что-то несусветное: началось с болей в суставах, затем он стал ощущать постоянную усталость, всё время был очень подавленным. Это тянулось больше года, и он принимал своё состояние за старение. «Мне уже почти сорок, думал я, — видимо, это и есть дряхлость! Надо ли говорить, что я страшно депрессовал по этому поводу. Но в октябре доктор отправил меня на анализ крови, и у меня диагностировали болезнь Лайма [боррелиоз]. Три недели я пил антибиотики, и всё прошло в один миг. С тех пор я чувствую себя великолепно и по-другому смотрю на жизнь».
Ноа добавляет, что боррелиоз кажется ему очень интересной болезнью. «Вы знаете, что есть конспирологическая теория насчет её появления? Мы с вами были в Гринпорте, и там с берега виден город Лайм — он находится в Коннектикуте, на другой стороне пролива. Именно там в 80-е годы впервые выявили эту болезнь. Это её граунд зеро — оттуда она стала распространяться по Америке. А ровно напротив Лайма, прямо в проливе, находится крошечный остров Плам-Айленд — и там располагается правительственный центр, где проводят эксперименты над домашними животными. Я только что прочитал книгу „Bitten“, где убедительно доказывается, что правительство США использовало клещей как бактериологическое оружие. Например, оно сбрасывало их на поля на Кубе, и все, кто был занят в сельском хозяйстве, заражались — не умирали, но больше не могли работать».
Видно, что Ноа к этой теме неравнодушен. Теперь он взглядывает на дорогу лишь изредка, продолжая эмоционально рассказывать: «Если вы посмотрите на карту распространения боррелиоза, то увидите, что весь северо-восток США покрыт красным. Настоящая эпидемия. Но реальных её масштабов мы не знаем: огромное количество людей заражены, но не идут к доктору, потому что симптомы этой болезни похожи на... жизнь. Мне очень повезло, потому что антибиотики помогают не всем. Я чувствовал себя очень дерьмово, правда. Например, я приезжал в Нью-Йорк на съёмку, заселялся в отель и, вместо того чтобы пойти увидеться с друзьями, просто лежал на кровати, потому что у меня не было ни сил, ни настроения куда-то идти. Я потерял желание заниматься творчеством: целый год я почти ничего не делал. И мне кажется, всё это видно на моих фотографиях за последние год-полтора».
Мы покидаем Лонг-Айленд, пересекаем Квинс, по касательной проезжаем Манхэттен. Апстейт Нью-Йорка покрыт лесами; вдоль трассы стоят горы и лежит снег, которого совсем не было в городе. Через два часа мы достигаем городка Ламберленд, который Ноа называет в качестве адреса, когда его спрашивают, где он живёт. Ламберленд выглядит депрессивно: мэрия представляет собой деревянную избу, по улицам с потерянным видом бродят плохо одетые небритые мужчины, и в целом всё напоминает фильмы про американскую провинцию 80-х годов. Но дом Ноа не здесь: он стоит на отшибе и окружён лесом. «Мне всегда хотелось жить именно так, — рассказывает он. — Чтобы было тихо и спокойно, чтобы соседи не могли заглянуть в окно. У меня никогда не было мечты, в особенности связанной с обладанием чем-то материальным, даже в подростковом возрасте. Меня и сейчас не интересуют дорогие вещи — я просто не понимаю, зачем они нужны. Я вожу обычную машину, хонду, и не могу себе представить, зачем я бы потратил на неё втрое или впятеро больше, например. По мне, это деньги, выброшенные на ветер. Но несколько лет назад у меня впервые появилось что-то вроде мечты — купить дом в Апстейте. Что я и сделал».
Ноа показывает свой участок: ухоженная зелёная лужайка, покрытая морозоустойчивым сортом травы, небольшой огород, очень простой деревянный дом. По всему участку свободно бегают куры: их около пятнадцати, включая двух петухов. Ноа берёт банку с изюмом и начинает кормить их, особенно выделяя серого петуха по имени