Как я гнию в коляске

18 декабря 2019

Будни взаперти, секс за деньги, брезгливость людей вокруг и верёвка под потолком. Так живёт человек с инвалидностью, от которого отвернулись друзья и родные. Самиздат публикует Ту самую историю читателя, который пьяным сел за руль, лишился ног и остался один на один с пониманием, что во всём виноват сам.

Та самая история — рубрика, трансформирующая наших читателей в авторов. Вы тоже можете рассказать свою историю нашему редактору Косте Валякину.

Сказать по правде, всю свою жизнь я чувствовал вину: перед своими близкими — за то, что родился, и перед самим собой — за то, что ничего не могу с этим поделать. Моя жизнь — самое большое оправдание пассивности, вялости и нежелания принимать какое-либо участие в происходящем вокруг. А что вы хотели? «Защитники» таких, как я, государство и социальные службы, делают всё на свете, вкладывают огромные силы и деньги, чтобы поставить под сомнение само моё существование.

Признаюсь, выходит хорошо: даже я, человек мыслящий, чувствующий пространство и мир, сомневаюсь в себе. Они запирают меня дома, прячут от глаз граждан, используют, когда нуждаются в непоколебимом аргументе.

Как вы могли понять, я инвалид. Колясочник. Мне не стыдно использовать такие обидные термины. Это совсем идейным и повёрнутым необходимо языки ваши жевать. Чтоб они подавились! Здоровые особо преуспели в болтовне. Честно говоря, во многих из них я вижу себя. Как я ничего не делаю, так и они. Но наши процессы жизнедеятельности отличаются — и очень сильно. Их день начинается с солнца, мой — с боли. Пока они собираются, готовят завтрак, я тащу себя, бросаю в коляску и еду в туалет. Не первый год прикованный, а всё никак не могу смириться с тем, что приходится перемещаться по квартире на драндулете.

Коляска скрипит, оставляет следы на полу. От неё воняет улицей. Отвратительный запашок, я знаю, но каждый раз, как удаётся вдохнуть его, мне всё мало. Кривя носом, закрывая лицо руками, мечтаю о том, чтобы снова быть в состоянии без повода, без лишней помощи выйти на улицу, пойти в лес через шоссе, зайти за пивом, выпить с друзьями около детской площадки.

Вместо этого я томлюсь и воняю вместе с коляской в бетонных стенах, укутанных обоями. Потолок вместо неба, трещины в краске вместо созвездий, плесень как облака, а люстра — гриб, который нельзя остановить, сносящий всё, что было видимо вокруг. Не понимаю, почему я всё ещё каждый день открываю глаза?

Лучше бы меня придавило шкафом

С инвалидами тяжело сжиться. Здоровый человек рядом со мной станет таким же заключённым, но если моя клетка — физическая и прогресс направлен на то, чтобы разрушить её, то их — психологическая — крепчает с каждым днём.

Ладно я, только телом ослаб, наполовину помер, а другие? С ними просто кошмар. Бывал я на подобной встрече. Назвали её «Российский форум…» и дальше много слов бесполезных. Каким-то образом организаторы смогли собрать всех самых… Поймите правильно, я не хочу сказать «уродливых» или «мерзких», они не виноваты в том, что их лица перекошены, в них не хватает костей и от их взгляда просыпается жажда убийства, естественного из лучших побуждений. Жалость!

Среди людей доброй души, закоренелых эгоистов, филантропов и здоровых зевак были мы — цирк уродов. Ох, какими глазами нас рассматривали! Много было сказано, а сделано почти ни черта. Больше всего меня порадовала одна из организаторов. По пути в туалет я услышал, как она кричала на девушку-волонтёра за то, что она отправила колясочника не в тот туалет. Желчь летела, гной! Ярость и кислота. Будто бедная девчушка убила кого или облажалась на миллион-другой.

мы такие же люди, просто не повезло

Так и проявляется общественное лицемерие. Все разрисовывают себя воздушными крестами, хотят быть причисленными к лику единственных святых, но не могут принять простой истины: мы такие же люди, просто не повезло.

Я познакомился с девушкой-сиделкой одного кадра, которому не повезло больше всех. Парень — блондин, весь такой хороший раньше был на фотографиях, а теперь слов подобрать нельзя — и не нужно. Блевота в инвалидном кресле. Так вот, его сиделка курила на улице, и я, решив снова воспользоваться своим положением, стрельнул у неё сигарету. Слово одно, другое. Слушать её было одним удовольствием. Милый, райский голос, да только под ним скрылась бескрайняя мука и обречённость.

— Дима-то раньше был в порядке, потом по глупости молодой отправился на войну и в первые же дни Героя России неофициально получил, — говорила она. — Не хватило мне сил с ним расстаться, а, наверное, стоило бы. Не в обиду вам, все мы люди, и вы должны понимать, что есть женщина, со своими потребностями и желаниями. Теперь у меня их нет. Есть только Дима и отдавленные этой поганой коляской ноги.

Он сам не дурак, хотел мне в первые дни сказать: «Оставь меня, не заканчивай так свою жизнь», но, сукин сын, такого вслух сказать не рискнул. Представляешь, какая подлость? Решил повеселиться на Востоке, вернулся с травмами и слезами на щеках. Знал, что я сразу же уйду, не думая. Пытались врача одного уговорить, ну, это, закончить всё. Отказался. Говорит, денег мы ему мало предложили. Ну, конечно, всё ушло на эту конченную коляску, суд с местным ЖКХ для установки пандуса и лифта. Весь дом нас ненавидит. Понимаете почему? Своими бедами к ним в карман лезем.

Её рассказ мог продолжаться бесконечно. Лёгкие бы стерпели сигарету за сигаретой, лишь бы были уши, готовые выдержать весь поток негодования. Не то слово, негодование. Есть ли в русском слово, наделённое чувством вины, печали, тоски, муки, собственного уничтожения, отверженности и сожаления? Тут только мат поможет.

У меня с моей сиделкой Верой Рудольфовной такого не было. Уже третий год она следит за мной. Раньше я звал её просто Верой. Сначала она была моим другом. Ангелом спасения, что спустился с небес как никогда вовремя, но некоторые обстоятельства с её и моей стороны заставили меня оставить доброту и благодарность. Теперь только холодный расчёт. Наверное, с её стороны он был всегда.

Наши отношения с самого начала были построены на деньгах. Иначе бы она и глазом не моргнула. Ей нравится общаться со мной, пока мне приходит социальная пенсия. Она будет помогать, пока на её карту капают деньги моих родителей. Первое время сближаться с ней было тяжело. Незнакомый человек, которому отдали калеку на содержание, — что бы вы подумали? Она убьёт меня, ей плевать. Первые дни, тяжёлые первые дни, когда меня только учили пользоваться коляской, она была рядом. Я мог упасть, меня могло придавить книжным шкафом, ей было бы всё равно. «Миру стало бы лучше», — думал я, вытирая слезы, с трудом переворачивая ноги на кровати.

Я обуза, я проблема

Помощь Веры была неоценима. Я был жалок, я остаюсь падшим. Она и глазом не моргнула, увидев меня со спущенными штанами в туалете. Лишь вздохнула, положила в ванну и помыла. Вонь стояла невообразимая. Её тонкие руки, в пятнах, волосатые, скользили по моему телу. Грудь, шея, грудь, спина, а дальше чувств нет. Как не могло показаться? Легко поверить, что это любовь! Не было и нет никого ближе, чем она.

Родители пропали из моей жизни. Мы отвыкли друг от друга, звонки прекратились, последние вибрации волн. Нет, я в ни в чём их не обвиняю. Они дали мне всё, чтобы жить полноценно. Родился бы я таким, я бы каждый день падал на пол, поднимался через боль и унижение ради того, чтобы Богу отдать молитву: «Боже, умоляю, убей их. Убей их за сигарету в детстве. Убей их за коррупцию. Убей их за ненависть, злобу. Убей их за продажу наркотиков. Убей всех, кто виноват в том, где мы живём».

В моём несчастье не виноват никто, кроме меня. Я был молод, пьян и глуп. После длинной рабочей недели впервые выдалась возможность расслабиться, вокруг были друзья, играла любимая музыка. Садясь за руль и нарушая правила, я должен был предугадать, что случится. Увы, никогда не знаешь, когда тебе не повезёт.

В моём несчастье не виноват никто, кроме меня

Вы спросите: «А как же друзья?» Ой, это отдельный разговор! Успел ли я упомянуть о невыносимой скуке? О том, что реальность ограничена двором, комнатой и интернетом? Мои лучшие друзья, за кого я готов был умереть, стреляться или ещё что хуже, оставили меня. Бросили на растерзание недугу. Понимаю их: они молоды, хотят увидеть мир, хотят жить. А я? Не вписываюсь в планы. Я обуза, проблема.

Жить с таким кровоточащем камнем на душе тяжело. Он раздражает. Я вывожу их из себя, из их зоны комфорта. Потому все будто сговорились и забыли обо мне. Поставили надгробие из самого прочного материала — игнора.

Иногда я звоню им с других номеров и спрашиваю, за что они так со мной. Они что-то сбивчиво мямлят и бросают трубку. Я слежу за ними. Компьютер — моё всевидящее око. Я знаю, где они будут на выходных, в курсе их успехов и провалов. Не забываю иной раз съязвить и оставить злобный комментарий. Я делаю всё что угодно, чтобы получить реакцию. Мне нужно хоть какое-то внимание. Может, они вспомнят, как раньше мы гуляли по ночам, пили, ездили по России.

Будь моя воля, бросил бы под поезд

Как-то раз музей современного искусства «Гараж» решил поддержать тренд (современное же, мать его, место!) и организовать бесплатное посещение для инвалидов. Откровенно говоря, место в старой жизни было блевотное, в новой — ещё хуже. Если бы не Вера, я бы вряд ли согласился, но ей очень хотелось выйти развеяться. «Пусть мой недуг станет на денёк для неё подарком», — думал я.

Добраться до музея из родного Жулебино — пытка, знаете? Пандусов для спуска в метро нет. Лифт, если есть, то не работает, если нет — обойдёшься! Сколько говорил с Верой об этом, предлагал сменить её на мужчину, она злилась и нервничала.

— В социалке мужчины? Брось ты эту идею. Срали мужчины на чужие недуги. Знаешь, что бы они тебе предложили? Выпить и в футбол сыграть. Смешно? Мне тоже первые десять раз нравилась шутка. Перестала смеяться, когда один такой согласился. Привели его на футбольное поле и сказали: «Выходи». Ну, он и выехал на газон, и через пару минут все в грязи от колёс; на калеку (я изначально позволил Вере не подстраивать свою речь под меня, ведь так приятно чувствовать себя снова обыкновенным человеком хотя бы на словах!) накинулись, прокляли и просто столкнули. Агрессивные люди, ничтожества. Или вот ещё случай. Сама принимала участие по молодости. В общем, был у меня парень. Красивый, говорливый, умный, держал меня на привязи. Мне тогда это очень нравилось. Тогда я только начала работать в этой сфере. Неопытная, зелёная, только выпустилась. Жести, по сути, не видела, бездомных только и стариков. Жалость ещё была. Мне он сразу понравился. Стала за ним хвостиком ходить, знаки внимания проявлять, прикасаться так, «случайно».

В метро смотрели с удивлением. Никто не хотел верить, что инвалид выбрался из дома

Нам не терпелось, все же люди. Пригласил меня к себе. Квартира в ЦАО, богатая. Красота. Я себя княжной почувствовала. Люстры из хрусталя, дорогая техника, мебель ручной работы, огромные окна и светлые комнаты. Захожу, а там розы на полу. Закрываю лицо от шока, его тень меня к себе манит. То-сё, вдаваться в подробности не буду. Спрашиваю: «Где я могу помыться?» Показывает в коридор.

Квартира оказалось ещё больше, чем я думала, в отличие от парня. Темно, свет боюсь включить, чтобы магию не развеять случайно. Ошиблась дверью, открыла не ту, а там, в жаркой комнате, женщина лежит. Еле дышит, крутится, пытается воздуха хоть где-нибудь достать. Я в шоке падаю на пол, начинаю кричать. С парнем с тех пор не общаюсь. Его уволили вскоре. Не буду врать, возможно, из-за меня.

За это я и люблю Веру: она никогда не переставала быть собой в моем присутствии. Одна поездка из дома в музей стала приключением, хоть кино снимай. В метро смотрели с удивлением. Никто не хотел верить, что инвалид выбрался из дома, что огрызки существуют, и они могут быть среди вас. Скотины! Я разделял ваше чувство, всей душой ненавидел попрошаек без ног в тельняшках. Будь моя воля, бросил бы под поезд, пусть катятся быстрее, первым классом! Но при чём здесь я? Смешно.

На него много времени не нужно

Существует миллион и больше вселенных, но кто бы мог подумать, что мы окажемся именно в этой, где я стану калекой, инвалидом-колясочником? Вера Рудольфовна помогла мне пережить это. Хоть и любви её я никогда не узнаю, да и в принципе на будущее не питаю особых надежд, нас сближают только деньги моей семьи. Обуздать своё одиночество — тяжёлый труд, и каждая попытка терпит крах.

Начну с самого простого — с работы. Когда-то я тоже ездил со встречи на встречу, пил по несколько кружек кофе днём, успокаивал себя крепким ночью, потом просыпался с пивом. Но город не приспособлен для инвалида, он построен как тюрьма, чтобы держать инвалидов взаперти, чтобы они ждали своего часа, смелости взять и повеситься.

Про другие места, кафе и бары, лофты, коворкинги, офисы… Позвольте! У малого бизнеса денег нет, так откуда взяться удобствам? Большому? Боже упасите, чтобы я сидел на первых этажах и выполнял работу низшего человечишки? Не ради этого мне пришлось предавать и обманывать, льстить и сеять слухи, чтобы в конце оказаться в том же месте, где и мои враги, на обочине в канаве! Что вы предлагаете? Не отрываться от компьютера, учиться чему-то новому? А программисты и бухгалтеры от калек ничем не отличаются, как по мне. Травмированные на голову люди, собой ничего, кроме совокупности формул и переменных, не представляют.

Второе — дом есть пытка. На то он и дом, чтобы в худшие минуты своей жизни там найти спокойствие и единение среди своих любимых или раствориться в самом себе, слиться с безопасностью, со своим пристанищем. Вы (и в какой-то степени я) превратили моё спасение в пытку! Вы знаете, сколько досок в паркете? Вы считали листья на деревьях за окном? Вы смотрели, как пытаются жить люди в соседних домах? А может, вы посекундно знаете, когда приезжают ваши соседи? Воздух здесь настоявшийся, горький и приторный одновременно.

Вера Рудольфовна выводит, или лучше сказать выгуливает, меня на улицу, но мне всегда этого мало! Не заставлять же её водить меня кругами вокруг высотки, сидеть в парке, пока мне не приспичит испражниться. Да и компания человека со временем сводит с ума. Раньше, помнится, я мог позволить себе одеться в самую рваную одежду и уйти в лес на час-другой, испариться от связей, исчезнуть. Теперь она мой спасительный якорь. Люди проходят мимо и, замечая человека в коляске, сразу отворачиваются с таким виноватым видом. Вы-то тут при чём, ублюдки? Не лезьте и не смотрите лишний раз. И вот снова вижу, как они идут, живут, радуются, обходят стороной, а ветер дует, и на том спасибо, большего просить не смею.

Третье — рука трясётся. Стесняюсь, хоть ничего аномального или неадекватного. Дело в том, что не хватает других естественных потребностей. Сами посудите, какая женщина согласится в здравом уме переспать с инвалидом-колясочником? Как вы вообще это видите? Представляете эту бракованную Камасутру? Давным-давно один человек, американец по рождению, француз по факту, писал, что любовь и, в частности, секс — это содействие друг другу. Нет такого, что один имеет, другой нет. Это обмен удовольствием. Так вот, мне теперь дать абсолютно нечего. Остаётся только мастурбировать, когда сиделка уходит за покупками, и убивать своё воображение тоннами порнографии из интернета. Позвольте вам описать, что вообще собой представляет секс для инвалида.

В нашем правовом убивающем поле я совершаю правонарушение и с нетерпением жду следующего. Вера каким-то образом связывается с «ночными бабочками», возможно, через своих друзей или коллег. В их практике я не первый и не последний. Представьте, как неловко мне, молодому человеку, подходить к ней и бормотать: «Ты не могла бы ей позвонить?» Вера говорит, что в моем желании нет ничего постыдного, будто я малое дитя. Ну да.

город не приспособлен для инвалида, он построен как тюрьма

Через несколько часов Она звонит в домофон и поднимается на девятый этаж. Я в комнате, лежу на кровати. Слышу звонок, дверь открывается. Мило здоровается, они обнимаются, говорят о каких-то посторонних вещах. Вера и Она сдружились за несколько лет. Когда Она не может приехать, я воздерживаюсь — настолько мне неудобно с другой, настолько сильна моя воля. Они заходят на кухню, пьют чай, ведь известно, что, как обычно говорят, «на него много времени не нужно», а оплата всё равно почасовая. Подозревает ли Она, какая это радость и тревога — наша встреча? Как тело съёживается, сгибается пополам, кровь течёт без остановки, от возбуждения по лицу стекает пот, начинаю волноваться, смотрюсь в зеркало — и какое ничтожество я в нём вижу? Женщина не достойна такого унижения! А потом я вспоминаю, что ей за это платят, и немало, и меня отпускает. Клянусь, я был бы жёсток, если б мог. Но нет, пассив — клеймо на остаток жизни.

Отворяется дверь. В проходе существо неведомой красоты. На самом деле нет. Внешность у неё средняя, и был бы я полноценным, то смотреть бы на неё даже не стал. Лицо огромное, на боках мятый лишний вес, кожа шершавая и жирная. Она ходячий пример того, с чем борются рекламные кампании по продаже косметики. Извините, как начал писать о ней, снова захотелось встретиться. Так вот, нельзя сказать, что она хороша, но чем богаты, тем и рады.

Возможно, Вера врёт мне, и она на самом деле дешевле десяти тысяч за час. Стоит ей только встать рядом со мной, я сразу забываю о сомнениях. Верю и отдаюсь, будь что будет.

Выглядит всё со стороны максимально мерзко. Как-то раз я оставлял телефон с включённой камерой в углу комнаты, прятал за книги. Уж больно интересно было посмотреть, как мы выглядим вместе. Магия исчезает где-то на пятой минуте, когда не остаётся исщипанных мной мест. Никогда не успеваю наиграться. Иной раз сидит она у меня на лице, тону в ней! Настолько хорошо, сдержаться не могу — и мы уже прощаемся. На большее я не способен. А после процесса водиться с ней нет желания. Спадают чары, и я снова вижу мир как есть, полный моральных уродов, серый и пугающе жестокий. И она не принцесса, а обыкновенная шлюха.

Боюсь представить, насколько ей мерзко трогать меня. Я пытался с ней поговорить об этом, но она тактично сходила с темы, оголяя свою грудь. Пробовал с другой, та откровенно сказала, что ей всё равно, главное, чтобы платили достойно. Третья вообще кадр: фригидная, сдаёт себя как игрушку для мастурбации. Рынок огромный, ибо спрос растёт с каждым годом, и пока вы игнорируете таких, как я, отказываете нас признавать, мы будем отдавать свои гроши в туман теневой экономики.

Паразит

С момента трагедии прошло три года. Скоро будет четыре. Или не будет. Жить я так не могу. Половые отношения приравнялись к рыночным, мой быт и труд стал недоступен, семья горюет и спускает деньги на моё содержание. Я паразитирую на них.

Жить стало скучно. Я могу смириться с недосексом, ладно, постоянным унижением и даже с тем, что я овощ. Но самое главное, самое невыносимое — это, конечно же, скука. Глаза от компьютера устают, люди в интернете ужасны, мозг от книг кипит, настольные игры для одного игрока проработаны плохо. Чем мне заниматься остаток жизни? Искать себе хобби и бросать их после осознания, что разделить мне мир и счастье не с кем?

Я не то чтобы коллективист, но быть одному со временем надоедает. Разговоры Веры скучны, родители долго не засиживаются. Им и так недолго жить осталось, ещё и на меня остатки времени тратить. Я пытался найти хобби, шил кукол из жёсткой ткани. Например, моя любимая, Володя, — похожий на зайца лысый черт с каплями крови вместо глаз. Или Лиза с кухонными ножами вместо рук. Лежат на столе, пылятся. Не играть же мне в них. Уже не маленький. Любуюсь перед сном и хватит.

Есть ещё одно занятие. Бывает, врубаю себе лекцию по истории, открываю онлайн-карты, и смотрю все ближайшие к моему дому места, и читаю о них отзывы, и сижу до рассвета. Что там думают о жизни люди?

Потом смотрю те места, где я раньше бывал: где сервис стал хуже, где, наоборот, аншлаг и комментаторы не могут сдержать слюни. Сейчас сам пишу и ностальгирую, вспоминая время своей настоящей жизни, а не подвешенного существования.

Калека под потолком

Совсем недавно я пережил кризис. Ушёл сон, начались кошмары. Просто ворвались в голову и устроили ад. Я просыпался в слезах, с ощущением, будто во рту язвы открылись и залили язык кровью и гноем. Видимо, последние силы ушли в надежду на то, что жизнь наладится и я смогу смириться со своей участью, но ожидания не оправдались.

В момент всё стало страшным, а близкое сердцу совсем потеряло смысл. Вера будто обросла шипами. Я боялся к ней обратиться, да и не мог. Слова отказывались собираться в предложения. Не издавать же мне пустые звуки «помогите», «мне больно»! В борьбе с собственной психикой я проиграл: в марте я решил повеситься.

Когда Вера ушла на прогулку, я достал стремянку. В кармане тёрлась верёвка и идеальный узел. Руки каменели, тело продолжало бояться того, что находится за гранью жизни. На компромисс оно идти не хотело и вскоре перестало скрывать это. Тело мой враг до сих пор. Когда всё было готово, я стал писать последние слова, откровенное прощание. Часть из него вы уже прочитали. С каждым словом смысл исчезал. Я отбросил бумажные принадлежности и полез наверх, в преисподнюю.

Но с телом нельзя воевать открыто. Попытавшись забраться на стремянку, я рухнул на пол: лестница не выдержала моего веса и опрокинулась. На лице до сих пор синяки. Я рассвирепел и начал кричать, уговаривая себя покончить со всем раз и навсегда.

Чудеса акробатики — и стремянка снова встала посреди комнаты. Забравшись наверх, я обвязал верёвку вокруг люстры и стал считать последние секунды. Триста двадцать семь — последнее число в памяти. Дальше только смех и стыд. Вот я засовываю голову в петлю. Вот смотрю на серые высотки, вспоминаю ветер на лице, боль в ногах, друзей, семью и, закрывая глаза, толкаю стремянку.

Ну, как толкаю… Ног-то нет — пара вялых, затухших сосисок. Качаю телом, и вот наконец-то она падает и тянет меня к спасению. Но нет! Стремянка упирается в стену, и всё. С перекошенной шеей свисаю в сторону и покрываюсь краской. Даже кончить себя не смогу!

Вскоре вернулась Вера. Посмотрев на этот цирк, засмеялась и ушла раскладывать продукты. Через полчаса она сняла меня с люстры, положила на кровать и час орала, что достанет меня с того света. На секунды задумался, может, я всё-таки ей дорог? Или она просто не хочет мучаться и привыкать к новому клиенту. Тогда я передумал и пока не хочу второй попытки. Но вы меня когда-нибудь вынудите.

Винтовка — это совесть

Чтобы избавиться от скуки, я полюбил стрелять. Когда-то давно отец любил охоту и получил лицензию, а потом забыл об этом и теперь веган. Хранить оружие дома, как полагается по закону, ему было впадлу: сейф занимает много места и не вписывается в их европейский интерьер. Одним днём он перевёз всё ко мне на балкон, посчитав это за визит к своему полусыну. На выстрелы никто внимание не обращал: мало ли, что там творит фрик, буянит, петарды взрывает. Никого не убил — это главное. Угол своей комнаты я завалил подушками. Затем попросил Веру бросить там матрас. «Спина болит, — соврал я. — Буду спать на жёстком».

В полдень, когда школьники ещё не пришли из школы, а родителей и бабушек не было дома, я стрелял. Один выстрел в день, тридцать в месяц. Оставшиеся время я изучал строение пистолетов и карабинов. Собирал, разбирал, чистил, любовался формами. Представлял, как в один прекрасный день я выйду на улицу и докажу свою силу, продемонстрирую самому себе, что такое по-настоящему наслаждаться жизнью.

До сих пор не понимаю, почему я просто не застрелился. Нет, на самом деле прекрасно понимаю, ибо хочу это понимать. Огнестрел движет мной. Когда я держу в руках карабин, в голову лезут красивые образы.

Меня задолбали будни, надоел этот вид из окна. Никто и пальцем не двинул ради нашего счастья

Вот я маленький, и отец обнимает меня, а за нами бескрайний лес, и мы смотрим, как машины мчатся по шоссе. Или ещё лучше: город покрыт дождём, одежда промокла насквозь, воняет железом. Я обнимаю девушку за талию и чуть ли не толкаю её под козырёк подъезда, прижимаю к стене и играю с её губами; она тянется ко мне, хочет укусить, а из соседнего окна, где горит свет и слышно вечерние новости, несётся запах жаренной картошки. Есть в оружии кусочек всего на свете. Будто бы только оно всегда было с человеком, шло с ним всю историю — в рукаве, на плече, за пазухой, и где только его не было. Оружие — это совесть. А стрельба — справедливость.

Эта мысль зациклилась в голове. Меня захватила обида за себя и моих коллег-калек. Хотелось справедливости, хотелось сделать мир лучше ради всего хорошего, что в нём ещё осталось. Меня задолбали будни, надоел этот вид из окна. Никто и пальцем не двинул ради нашего счастья. Тогда у меня и созрел план сделать те фантазии с оружием в руках реальностью.

***

Когда Вера легла спать, я взял калибр, зарядил его и спрятал в коврик для йоги. Я следил за её дыханием. Когда оно совсем затихло, во время крепкого сна я сбежал. Выехал на улицу, покатился к метро. Персонал неохотно, но помог мне спуститься вниз. Меня посадили на поезд и со словами: «Дальше сами» отпустили в центр.

Комично, наверное, увидеть инвалида-колясочника со злыми глазами и ковриком для йоги. Мало кто в них смотрит, но там ненависть, зависть и грусть. На станции «Таганская» сотрудники метрополитена долго меня игнорировали.

Хотел было начать жаловаться, но подошёл мужчина, схватил мою коляску и повёз наверх. И это спустя двадцать минут. Двадцать!

Доехал до станции «Курская». Давно я не видел столько людей. Уже отвык от суматохи и шума машин. Вспомнились былые деньки, когда я был нормальным.

Торговый центр изменился. Фасад разукрасили граффити, поставили лавочки, открыли новые магазины. Всё стало таким чужим, что я даже обратил внимание. Раньше прошёл бы мимо и не заметил, а теперь поразили даже птицы, пожирающие остатки чьей-то шаурмы. Вернулся в город.

Вот я сижу перед главным входом. Поглаживаю чехол, почти чувствую холод метала. Пора. Делаю глубокий вдох и впадаю в ступор. Нет пандуса! Как я поднимусь, если нет пандуса?!

Боже, убей человечество, умоляю

Сначала я пытался сам заехать на ступеньки. Не вышло. Тогда я решил привлечь внимание, замахал руками, но люди просто проходили мимо. Я не мог кричать, горло сводило. Подошёл старик и кинул мне на колени мелочь. Знали бы вы, как я взбесился! «Я не нищий и не бомж!» — кричу я ему, но выходит каша из слов. В заточении я, кажется, потерял дар речи. Это на бумаге выходит так хорошо и помпезно. Вживую ни с кем, кроме Веры, я и двух слов связать не могу.

Попытался найти другой вход с крутящейся дверью, оказалось, что его закрыли на ремонт. Я не мог успокоиться и постоянно размахивал чехлом. Ярость овладела связками. «Я вас всех убью!» — кричал я. Люди шли мимо и старались не смотреть в мою сторону. Посреди дня, возможно последнего в их жизни, им угрожают смертью, а они идут себе дальше. Может, стоило прям там начать стрелять?

«Я вас всех убью!» — кричал я. Люди шли мимо и старались не смотреть в мою сторону

Так я катался из стороны в сторону, привлекая внимание. Безрезультатно. В конце концов я зарыдал. Меня сжигало солнце, и я не мог заехать в тень, потому что там не было чёртового пандуса. Единственными, кто хоть как-то меня заметил и признал, что я существую, были бомжи. Подошли двое, показали чекушку и повели с собой. Я испугался, говорю им оставить меня, а они смеются и ведут к своим. Я не ваш, и вы не мои! У вас ноги! Вы не калеки, а жалкие пьяницы и лентяи, лишённые всего по своей вине. А я другой. Да, подростки тычут в меня пальцами и называют уродом, зато я заставляю их перебороть свои страхи и принять, что я есть, я существую. Хотя бы для того, чтобы иной раз унизить. Боже, убей человечество, умоляю!

Сигареты стреляли охотно, но никто разговаривать со мной не хотел. Я поник и устал. Триумфа не было. Я слабак.

Путь домой был также ужасен. Вспотел. Руки устали катить. Ниже только смерть. Вера встретила меня с криками. Побуянил, нагулялся — теперь плати. Вытерпел и заперся у себя. Следующий час я слушал, как она звонит всем и говорит, что калека нашёлся. С тех пор мне стыдно за свою слабость и нерешительность.

Я прошу вас, помните, такие нелюди, как я, есть, мы существуем. Может быть, у меня не вышло, но у кого-нибудь обязательно получится.

ТА САМАЯ ИСТОРИЯ
Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *