Продолжаем серию заметок о вымирающей русской деревне и исчезающих сельских типажах. В этом тексте — истории отца и сына, инвалидов-отшельников, чьи судьбы переплелись настолько, что стали похожи на биографию одного озлобленного, стойкого и несчастного человека.
Бывают в провинции дни, пропитанные беспросветностью: в воздухе вата, под каждой кочкой кисель, грейдеры превращаются в решето, просёлки — в пряничное тесто. В деревнях — никого. Даже собаки не лают. Только печи качают дым, смешивая его с туманом. Деревенские сидят по домам, но я городской. У меня и вожжа, и шило. Моя стройка — три этажа недоуложенных брёвен и заболотившийся котлован — замерла. Двенадцать работяг, ехавших сюда пятьсот верст, сидят, курят над наваленными в срубе опилками. Наматывают за мой счёт командировочные и ждут, что с неба упадёт замена сломавшейся в тракторе детали. Без неё они не могут копать и ничего другого тоже не могут: нет досок, и по такой дороге их бог знает когда подвезут.
Ползу в сельсовет — стрелка спидометра едва отрывается от нуля. Тракторист в запое. Тошню по грейдеру — сущий ад! — в райцентр. Ещё утро, но тётка из «Автозапчастей» уже отметила именины продавщицы из «Мебели на Свободе». Найти ничего нельзя. Мчу — двести вёрст — в областной центр и пробиваю колесо. Запаски нет: предыдущее проколол вчера и не успел на шиномонтаж. Хлещет ледяной дождь.
Когда меня, наконец, выручает попутка — у её водителя есть жгут и шило, ехать в Кострому уже поздно. Возвращаюсь домой, но на перекрёстке у кладбища меня стаскивает в колею. Ползаю, как червь, в грязи, и в это время из зарослей вылезает бородатый мужик. Он не предлагает помощи, но и не зубоскалит. Стоит и чешет на темени бесцветный колтун. Я откапываю передний мост и стараюсь не отвлекаться.
Через две или три минуты мужик — его зовут Дормидонт — говорит:
— Барин! Я вот подумал: зимы-то у нас короткие!
Хуже, чем Дормидонт, не живут. Представьте: перекрёсток двух дорог, где стоят заброшенная церковь и школа. Поросший берёзами купол, покосившиеся кресты, бурая крапива и заросли кустов, за которыми едва видно деревянное, с выбитыми окнами, здание. Налево, на пригорке, догнивают бараки посёлка Ильинское, за ними в лесу наш Терем. Прямо — река, мост и две еле живые деревни. Местность эта называется Пустыня — не потому, что в её тридцати деревнях почти никто не живёт, а по монастырю, который когда-то здесь был.
Дормидонт выбрал для жилья бывшую школьную дворницкую. Электричества в его каморке нет. Окна проклеены целлофаном. Внутри ничего не разглядеть из-за мрака и копоти. Вместо воздуха — сгусток угара и человеческой вони. Бутылки, керосинки, тазы, открытая банка тушёнки, кастрюля с мака�