Четырёхдневка: станет ли пятница выходным?

Выпускник Кембриджа Эндрю Барнс вставал в пять утра, приходил на работу к рассвету, а уходил ночью. Так же делал и его начальник, и все вокруг в лондонском Сити. В 1980-е Токийская фондовая биржа закрывалась в половине восьмого утра по английскому времени, а Нью-Йоркская — открывалась только через двенадцать. Чтобы соревноваться с американскими конкурентами, приходилось проводить в офисе по четырнадцать часов. «Если ты не жил так, — говорит Барнс, — ты недостаточно выкладывался». Работать на пределе возможностей было производственной нормой. Уходить с работы раньше босса считалось «профессиональным самоубийством». Позволить себе расслабиться на несколько дней? Немыслимо. На место каждого уставшего претендовал десяток молодых карьеристов. В один из дней у начальника Барнса случился нервный срыв — при всех остальных. «К сожалению, — вспоминает Барнс, — это был не единственный срыв, который я видел у людей за свою карьеру в Сити».

Сам Эндрю Барнс успешно проходил тест, раз за разом. Он уехал из Англии и сделал блестящую карьеру в финансовой индустрии. К концу девяностых Барнс был исполнительным директором крупнейшего австралийского инвестиционного банка Macquarie. Он пользовался уважением коллег, получал огромную зарплату и ненавидел свою жизнь. Работа была «тестом на выносливость», вечным соревнованием. Атмосферу в офисе не получалось назвать никак, кроме токсичной. Брак распадался.

Осознание, что Барнс делает со своей жизнью что-то не то, пришло, как он сам вспоминает в своей книге, во время прогулки по Сиднею. В голове крутилась фраза из «Футбольной горячки» Ника Хорнби: «Жизнь дерьмо потому, что „Арсенал“ дерьмо, или всё наоборот?» Барнс перефразировал: «Была ли моя жизнь в Сиднее дерьмом из-за работы или была работа дерьмовой из-за моей жизни?»

С тех пор он стал задаваться вопросом: могут ли люди добиваться успеха на работе, не доводя себя до состояния ходячего трупа.

«История труда — это борьба за досуг», — говорит доцент исторического факультета МГУ Андрей Володин.

Представления о традиционном рабочем дне — и соответственно, режиме, в котором живёт большинство офисных сотрудников по всему миру, — не так уж новы. Володин объясняет, что идеи нормирования рабочего времени стали возникать с развитием индустриального труда — к XVIII веку. 

«Конечно, — говорит он, — самые разные ограничения существовали и прежде: ремесленники или торговцы часто работали по часам, зависели от светового дня и других условий жизни». И всё же в доиндустриальную эпоху темп и напряжённость труда определялись сезонностью. Если в период жатвы крестьяне работали без отдыха, то в остальное время, как пишет британский антрополог Дэвид Грэбер в книге «Бредовая работа», могли себе позволить заниматься делом по нескольку часов в день: больше просто не имело смысла. 

Однако промышленность требовала особых условий: физическое присутствие на заводе, постоянная необходимость концентрироваться на работе. «Индустриальный труд начинался в период отсутствия всяких формальных ограничений, — объясняет Володин. — И так получилось, что сначала работа рассматривалась как занятие на весь день». Это было похоже на сельское представление о занятости в период жатвы: от зари до зари, без отдыха, только не в поле, а на медеплавильном заводе или ткацкой фабрике. 

К концу XVIII века рабочий день на предприятиях в Англии длился до шестнадцати часов. Трудились всей семьёй: отправить детей вместо школы на фабрику и получить ещё немного денег было распространённой практикой. «Но постепенно стало ясно, что есть вполне естественные пределы для полезного эффективного труда, — говорит Володин. — Такое осознание протекало медленно, иногда требовались десятилетия, в том числе и потому, что не было подобного сегодняшнему представления об экономическом росте, и главное — о его постоянной необходимости».

К середине XX века маятник качнулся в обратную сторону: работать сверхурочно стало новой нормой. В 2017 году в The Guardian вышла колонка о том, что показная продуктивность превратилась в новый статус-символ. СЕО крупных компаний посвящают работе всё своё время: к примеру, Марисса Майер, возглавлявшая Yahoo!, с гордостью рассказывала, что работала по 110 часов в неделю, а глава Apple Тим Кук — что встаёт в четыре утра. Впрочем, и у рядовых сотрудников работа стала поглощать всю их жизнь (только за это не полагались миллионные бонусы). В отдельных индустриях, к примеру в финансовой, рабочая неделя в 80 часов до сих пор считается нормой: это единственный способ избежать сокращения и показать компании, что вы ценный сотрудник, болеющий за идею. Партнёры крупной консалтинговой компании анонимно рассказывают журналистам, что годами делают вид, будто трудятся по 80 часов, — чтобы это не повредило их статусу среди коллег. 

В прошлом году газета The New York Times опубликовала расследование того, что происходит внутри ритейл-гиганта Amazon. Из этого расследования можно было предположить, что трудовое право — то самое, за которое боролись философы и профсоюзные активисты весь XIX век, — просто перестало существовать: сотрудников, взявших больничный, чтобы пройти курс химиотерапии, ругали и наказывали за низкие KPI. Те же, кто продержался в компании достаточно долго, рассказывали: работа стала для них наркотиком. При этом всё это время их не покидало чувство, что они делают слишком мало. Переработка стала социально одобряемым поведением, и Amazon — только один из примеров. 

Некоторые учёные считают, что это побочный эффект офисной культуры — прежде всего, как говорит Володин, «по той причине, что в офисе далеко не всегда можно увидеть явный результат труда. К примеру, вы написали отчёт на 500 страниц, он может быть заметен, только если вы его распечатаете, желательно в нескольких экземплярах, чтобы «съесть» всю бумагу своего подразделения. Но оказывается, что главным признаком упорства в труде является присутствие: вы на рабочем месте, когда начальник пришёл, когда ушёл — всегда».

Однако, как ни странно, количество затраченных часов не влияло на результаты труда. Более того: оказалось, что культ переработки дорого обходится и бизнесу, и правительствам. Профессор Стэнфордского университета Джеффри Пфеффер пишет, что стресс, вызванный у американцев работой, ежегодно обходится системе здравоохранения в 300 миллиардов долларов.

К идее работать меньше, но лучше Эндрю Барнс пришел три года назад. Барнс вспоминает, что на это его натолкнули пару статей в The Economist, которые он прочитал в самолёте. В них речь шла об исследовании, результаты которого Барнса поразили: оказывается, в среднем британцы продуктивны от силы два с половиной часа в день. «Где-то, — говорит Барнс, — ты отвлёкся и завис в интернете, где-то просидел на длинной и бессмысленной встрече, где-то к тебе подошёл поболтать коллега». В этот момент Барнс стал задумываться: а что, если пересмотреть свои отношения с временем? Ему показалась интересной идея вынуть из рабочего дня те часы, которые, по сути, уходят ни на что. Замысел был прост: четыре дня работать настолько концентрированно и эффективно, насколько возможно, а оставшиеся три не делать ничего. 

Барнс решил ввести в Perpetual Guardian «четырёхдневку» в качестве эксперимента и посмотреть, что произойдёт дальше. Сотрудникам он объяснил это просто: теперь у всех есть больше времени на отдых, но вместе с правами приходит ответственность — и надо работать так, чтобы показатели как минимум не упали. «В принципе, — говорит Барнс, — я ничем не рисковал. Если бы это не сработало, всегда можно было сказать: „Окей, не получилось, возвращаемся к обычной пятидневной неделе“». 

Начинать пришлось с себя: Барнсу предстояло разобраться, какой процент его собственного времени уходит в никуда. «Конечно, — говорит он, — в первую очередь мне самому пришлось перепридумать свой рабочий день. Где я непродуктивен? Где я потратил время на совершенно ненужные письма? Где меня отвлекли? Где я сам отвлёкся на телефонный звонок?»